Махом, словно ему команду «подъем!» крикнули, Черкасов подскочил со стула, и сразу — в раздевалку. Вышел оттуда в своем мешковатом костюме и в белой рубашке, вскинул руку, прощаясь, и, не подходя к столику, сразу направился к стоянке. Видимо, посчитал, что слова больше не нужны.
— Догони его, скажи, что в понедельник, в восемнадцать, пусть ко мне приходит. — Сосновский поднял кружку с пивом и со стуком поставил ее на прежнее место.
— Может…
— Сказал — догони! — И еще раз громко пристукнул дном кружки о столешницу.
Астахов, придерживая руками простынь, засеменил следом за Черкасовым.
36
В понедельник, выждав после восемнадцати часов еще десять минут, Астахов зашел в приемную и направился к двери, но Наталья вскочила из-за стола, будто ее в заднее место укололи, покраснела, затеребила руками воротник розовой кофточки и дрожащим голосом в несколько приемов выговорила:
— Извините, Сергей Сергеевич, но только… Борис Юльевич просил… Чтобы его никто не беспокоил…
— Что, и меня не велел пускать?
Наталья потупилась, покраснела еще сильнее, глубоко вздохнула, колыхнув высокую грудь, и тихо, почти шепотом, выдохнула:
— Никого…
— Черкасов там?
Наталья молча кивнула.
Да, теперь понятна растерянность верной Натальи. Такого еще не случалось, чтобы Астахова не пустили в кабинет Сосновского. Ни одного раза не случалось.
Он постоял посреди приемной, а затем круто повернулся и вышел. Шел по коридору к своему кабинету и не замечал, что запинается носками ботинок за ковровую дорожку. Подтыкивал очки и плохо видел, куда идет. Едва свой кабинет не проскочил.
«Что же ты, Борис Юльевич, вот так, без предупреждения, по носу меня щелкнул? — Астахов цедил воду в стакан из графина и видел, что рука у него дрожит, злился, а рука дрожала еще сильнее. — Решил в свою игру играть, без меня? А не рано ли? Может, забыл, кто тебя из подвала сюда вытащил? Напомнить?»
Но, когда попил воды и чуть успокоился, упреки эти, имеющие отношение уже к давнему времени, показались ему наивными, как детские обиды. Да никто в нынешнее время даже не моргнет стыдливо, если напомнить, что вот тогда-то я тебе помог, а ты… Это же когда-то было, а сегодня совсем другой расклад. И сам Астахов, если бы укорили его в подобном, сделал бы вид, что вообще не понимает — о чем речь? Расчет и взаимная выгода связывали его с Сосновским, дружбы между ними никогда не было, хотя, случалось, по пьянке, они иной раз в ней клялись и даже обнимались, лобызая друг друга. Но это — по пьянке. А сегодня нужна холодная трезвость, без соплей и без ненужных обид, которые нельзя пришить к серьезному делу.
А дело, похоже, серьезнее некуда. Если решил Сосновский беседовать с Черкасовым один на один, с глазу на глаз и без лишних ушей, значит, в данном случае Астахов оказался лишним. Ненужным. И по какой причине? И о чем они сейчас толкуют, Черкасов с Сосновским, о чем договариваются?
Дорого бы дал Астахов, чтобы это узнать. Но его даже к двери не подпустили.
«Придется теперь круговую оборону занимать, — окончательно успокоившись, холодно думал Астахов. — Каждый сам за себя, а все вместе — против всех».
Налил еще воды в стакан и криво усмехнулся, увидев, что рука не дрожит.
Сосновский с Черкасовым в это время как раз говорили о нем, об Астахове. Точнее сказать, говорил Черкасов, а Сосновский лишь слушал. Начал полковник, как вошел в кабинет и сел за стол, издалека, рассыпавшись в благодарностях:
— Я вам очень признателен, Борис Юльевич, что наша встреча состоялась, я давно об этом, даже так можно сказать — мечтал! И отдельное спасибо, что мы один на один, что ваш зам здесь не присутствует. И еще надеюсь, что разговор между нами останется, сами понимать должны — для чужих ушей он категорически противопоказан…
— Может, к делу перейдем? — сухо перебил его Сосновский. — У нас же не дипломатический прием, не будем на паркете расшаркиваться.
— Совершенно верно! В самую точку! Черкасов наклонился, проворно подхватил маленький портфельчик, который, когда вошел в кабинет, аккуратно приставил к ножке стола. Щелкнул застежкой и вытащил из портфельчика увесистую папку ярко-красного цвета. Положил ее на стол и накрыл ручищами, широко растопырив все пальцы. Сам при этом широко улыбался, и его простецкое, деревенское лицо светилось абсолютной благожелательностью. Точно так же, как отсвечивала от солнечного луча, проскользнувшего через окно в щелку между шторами, густая рыжая шевелюра.