— В бухгалтерию.
Посетитель, благодарно кланяясь, уходил счастливым, не ведая о том, что на печати, по кругу, было написано следующее: «Беркут» — не бл…дь, чтобы каждому давать!» Печать и надпись на ней Караваев придумал сам и долго хохотал, довольный, когда придумал. Просителя, получившего такую резолюцию, секретарша заносила в черный список, и бедолага уже больше никогда не мог попасть на прием или дозвониться по телефону. Впрочем, полным скупердяем Караваев не был, деньги на сторону давал, иногда немаленькие, но давал лишь в том случае, когда твердо знал, что они зря не пропадут, а принесут ему пользу.
И вот встала у него в кабинете, отказавшись присесть, женщина в старом демисезонном пальто и спокойно, без надрыва и не заискивая, поведала певучим голосом, что она мать-одиночка и сын у нее смертельно болен. Вылечить его никто не сможет, а возможно лишь одно облегчить его страдания импортным лекарством, которое стоит больших денег…
— Чего обратно-то пошла? Поднялась на ступеньку и передумала? — не удержался, спросил Караваев и поразился прозвучавшему ответу:
— Да, передумала, посмотрела на здание, увидела, что оно очень богатое, и поняла, что зря пришла. Богатые, как правило, сторонятся чужой беды, наверное, она их пугает, вот и шарахаются, как черти от ладана…
Она не просила, не унижалась, не пускала слезу, как другие, она вообще была непохожей на других. И своей непохожестью удивила Караваева, так удивила, что он ей безоговорочно поверил:
— Рецепт у тебя есть?
Женщина расстегнула верхние пуговицы пальто, откуда-то из глубины, видно, из внутреннего кармана достала бумажный лист, развернула его и осторожно положила на край стола. По сгибам лист уже залоснился, и нетрудно было догадаться, что его десятки раз разворачивали и снова складывали. И еще заметил Караваев цепким взглядом глубоко посаженных глаз, что не было у женщины в руках ни сумочки, ни пакета — все ее богатство свободно помещалось в кармане старого пальто. Он записал ее адрес, оставил рецепт у себя на столе, и она ушла, выговорив на прощание певучим голосом короткое «спасибо».
Лекарство Караваев привез ей сам, и тогда, впервые войдя в однокомнатную квартирку, увидел в углу на диванчике пятилетнего Ванечку — белокурого, кудрявого, как девочка, с большущими карими глазами на бледном, даже чуть синеватом лице. Ванечка улыбался, глядя на него, и было в его тихой улыбке что-то такое, трудно объяснимое словами, что в горле начинало першить. Кроме лекарства Караваев привез еще и деньги в конверте, но Галина от денег наотрез отказалась и объяснила, что недавно подрядилась мыть еще три подъезда, и теперь на питание и на одежду для Ванечки вполне хватает. Деньги Караваев все-таки украдкой оставил на тумбочке в прихожей, но, когда приехал во второй раз, увидел, что они, в нераспечатанном конверте, лежат на прежнем месте. Было это еще полгода назад, а конверт и по сегодняшний день лежал нераспечатанным.
— Как Ванечка?
— Спасибо, держимся. Может, все-таки чаю выпьете?
— Нет, в следующий раз. У меня еще дела сегодня.
— Да какие дела, ночь ведь уже…
— Кому ночь, а кому — пахота. Ладно, поехал я. А деньги все-таки потрать на себя, нечего заплатки пришивать.
Галина ничего не ответила, но он знал заранее, что конверт останется нераспечатанным.
Тихо стукнула дверь. Караваев спускался следом за охранником, который дожидался его на площадке, и испытывал странное, прямо-таки неодолимое желание — вернуться. Оно возникало у него всякий раз, когда приходило время уходить, будто там, в однокомнатной квартирке, он находился под невидимой защитой, окружавшей со всех сторон, душа ни о чем не тревожилась и была такой безмятежной, какой, пожалуй, не была никогда. А теперь, покинув эту квартирку и спускаясь по лестнице, он одновременно и тоскливо думал, что ждут его за дверью подъезда темень, езда по разбитой дороге, свет фар, освещающих запущенность и неприбранность улицы и постоянная настороженность; затем они сменятся уютом его богатого загородного дома, но и там, за толстыми каменными стенами, под круглосуточной охраной, душевного спокойствия, только что испытанного, уже не будет. Настороженность не отпускала его даже во сне.