— Я первый увидел, значит, они мои, значит, имею право распоряжаться как хочу. Вопросов не задавать, не вякать, не ахать и строго следовать за мной
И потащил ее в кафе «Аэлита». Татьяна пыталась остановить, говорила, что там очень дорого, но Алексей ее не слушал. Чуть не силком усадил за столик, заказал шампанское, конфеты, пирожное и смотрел на нее такими глазами… Какое же это счастье, когда на тебя так смотрят! После кафе они снова пошли в парк и там, на шаткой скамейке в дальнем углу, целовались взахлеб, до тех пор, пока не опомнились и не огляделись вокруг. Увидели, что наступают сумерки, спохватились, что пора возвращаться домой, и побежали, не размыкая крепко сведенных рук.
Теперь смешно — пятьдесят рублей, теперь она могла бы целиком кафе откупить хоть на сутки, да только смотреть там на нее, как смотрел Алексей, никто не будет.
Татьяна выла в подушку и шептала:
— Прости, Лешенька, прости… Приеду к тебе, обязательно приеду и расскажу… Я так много рассказать хочу…
Фрэди, разбрызгивая слюну, метался возле дивана, слышал ее голос и отрывисто гавкал, словно спрашивал: да чего случилось-то?
Случилось…
Наревевшись, Татьяна сползла с дивана, как побитая, нашла бутылку коньяка, набухала в фужер и махом, без передышки, выпила. Сидела, оглушенная, и понимала, что никакого облегчения не наступит, хоть до самого дна выхлестывай пузатую бутыль. Подвинула телефон, по памяти набрала московский номер и долго слушала короткие гудки — телефон был занят. Осторожно положила трубку, закурила и попыталась представить — чем они сейчас занимаются, Сашка и Нинка? Болтают с кем-то по телефону или уже разговаривают о чем-то своем? Может, ее вспоминают? Навряд ли… Там, в Москве, у сына и дочери шла своя жизнь, и в этой жизни, молодой и веселой, для матери оставалось совсем немного места: привет, привет, у нас все нормально, деньжат подкинь, так все дорого…
Снова подняла трубку, набрала номер. На этот раз отозвались, и Татьяна услышала громкую музыку, шум многолюдья и лишь после этого различила голос сына:
Алло, маманя, салют! Да нормальный шум, с ребятами собрались потусоваться. Нинки нет, она еще не приехала, в киношку с подруганками собиралась. Скоро будет. Чего ей передать?
— Привет передай. Ладно, я завтра перезвоню.
— О кэй!
И — гудки. Холодные, далекие, чужие.
А так хотелось поговорить по душам, хоть с кем-нибудь, поговорить и поплакаться, пожаловаться, уткнувшись в плечо. Татьяна легла на диван, закрылась с головой одеялом, долго не могла уснуть и все обещала Алексею, что обязательно приедет на могилу, может быть, даже завтра и соберется.
Но рано утром позвонила бухгалтер и огорошила:
— Татьяна Леонидовна, у меня подружка в налоговой, ну, вы знаете, она приходила, мы еще одевали ее, шепнула тихонько — завтра проверка к нам идет, а у нас…
— Ясно. Скоро буду.
Собиралась, как солдат по тревоге. И скоро уже торопливо шла к своему магазину, минуя открывающиеся ларьки, торговок с тележками, которые тащили свою поклажу, направляясь к вокзалу, мимо серых нахохленных домов, мимо бетонного забора, закрывавшего недостроенное здание, где на кирпичах уже росла трава, и невольно читала размашистую надпись, намалеванную на этом заборе: «Дешевле — только даром! Приворот, карма, удача в бизнесе, исцеление от болезней, возвращение любимых, а также исполнение всех желаний».
Вот если бы поверить в это дурацкое объявление на заборе, тогда и надежда бы появилась, хоть какая-нибудь, но Татьяна не верила и твердо была убеждена, что чудес в нынешней жизни нет и в будущем не предвидится. А будет вот эта серая реальность, тяжелая, как конская лямка. Крепкая настолько, что вырваться из нее нельзя и убежать невозможно.
25
Хрустели под ногами высохшие угли. Светлана старалась ходить осторожно, но они все равно хрустели. Ходила она кругами по пожарищу своего дома, время от времени наклонялась, разгребала угли и пепел, но найти ничего не могла, да и не знала — что она на самом деле ищет. Ночной пожар, похороны Сергея так ее оглушили, что даже счет суткам потеряла, и время для нее, как будто остановилось и замерло. Утро, вечер, ночь — все смешалось, она их не разделяла, и казалось ей, что длится один долгий-долгий, бесконечный день.