Дорога неожиданно закончилась обрывом, и Светлана кубарем полетела вниз. Больно ударилась о жесткую землю и покатилась, ломая сухие кусты, в кровь обдирая лицо и руки.
Очнулась днем, при солнечном свете, на дне глубокого оврага, где от высохшего ручья осталось на песке узкое и гладкое русло, испятнанное птичьими лапками. Одолевая ломоту в теле, она тяжело поднялась, побрела по пустому руслу. Наткнулась на махонький бочажек, напилась из него затхлой воды и долго стояла на коленях, пытаясь понять, как она здесь оказалась и что с ней случилось. Но вспомнить ничего не могла. Только звучал в памяти, не прерываясь, долгий крик.
Снова пошла на этот крик, уже по бездорожью, напрямик, продираясь через кусты и высокую траву. Шла до тех пор, пока не упала и не смогла подняться.
Нашли ее совершенно случайно соседи Ковровы, которые приехали в тот день к березовому колку резать ветки на веники. Подняли, усадили в «жигули» и доставили прямо к избенке, которая стояла с настежь открытой дверью…
26
Старенький ЗИЛ, поставленный наискосок, упирался бампером в деревянное ограждение моста и закрывал кабиной и кузовом весь проезд. Оставалась лишь узкая щель, в которую можно было протиснуться только одному человеку, но и эта щель была запечатана — за ЗИЛом, впритирку, стоял допотопный «москвич», а за ним — трактор «Беларусь». Дальше, за этой техникой, толпились угрюмые люди, и от них накатывал неясный, глухой шум. На спуске к мосту замер длинный рефрижератор, а рядом с ним — раскрашенная зелеными полосами «Нива». Надпись на ее бортах извещала, что принадлежит она службе судебных приставов. Возле «Нивы» тоже стояли люди, переговаривались между собой, торопливо курили и поглядывали на мост, куда им дороги не было. Впрочем, не только им, никому теперь не было дороги в деревню Томилово, где бывший колхоз имени Кирова, а ныне просто сельскохозяйственное предприятие, разорился в прах. Кредиты возвращать было нечем, банк подал в суд, тот вынес решение, и теперь, согласно этому решению, дойное стадо предстояло пустить под нож в счет погашения долгов.
Но деревня взбунтовалась. Перекрыла мост техникой и судебных приставов не пускала. Какой-то мужик, видно, самый отчаянный, кричал, что, если сунутся, он стрелять будет. Правда, в руках у него ничего не имелось, кроме окурка, зажатого меж пальцев, но кто его знает, может, ружье и впрямь где-нибудь неподалеку в траве лежит. Приставы топтались возле своей машины, на штурм благоразумно не лезли и ждали приказа от начальства, тайно надеясь, что столь мутное дело как-нибудь само собой рассосется. Знали по опыту, что шум и крики рано или поздно утихнут, бывшие колхозники обреченно поймут, что ничего они сделать не смогут, никому они не нужны, и в конце концов втихомолку матерясь, займутся собственным выживанием: кто-то уныло запьет горькую, кто-то отправится в город искать работу, кто-то будет пластаться на собственном подворье, надеясь только на своих свиней, бычков и телочек — больше-то надеяться не на кого.
Одним словом, привычная и порядком надоевшая картина. Поэтому приставы не спешили. Покуривали и переговаривались.
Не знали они и, похоже, не догадывались, что в привычной и надоевшей картине появились сегодня новые краски. Раньше, в советское время, это называлось так — политический момент. Вот он и наступил. Местные коммунисты, как незамедлительно доложили заместителю главы областной администрации Астахову, уже собираются посылать своих агитаторов в Томилово с речами об антинародном режиме и даже сочиняют специальные листовки, чтобы раздуть из этого маломощного бунта что-то более серьезное и существенное. И это в самый канун президентских выборов! Астахов, получив от доверенного человека эту информацию, сразу же пошел к Сосновскому — бросай все дела, поехали в Томилово! Тот, поначалу не разобравшись, хотел отмахнуться, но Астахов из кабинета не ушел и терпеливо, еще раз, изложил ситуацию. Сосновский выслушал, понял, выругался и поднялся из-за стола.