Штабс-капитан Глушаков тоже взирал на доктора, но с любопытством и немой усмешкой в единственном своем глазу.
— Трофим Васильевич… — начал Завьялов.
Глушаков кашлянул.
— Иван Палыч прав, — произнес он. — Санитар Костя Бердников проявил себя не раз мужественно, помогал и смело шел под пули. Помочь надо попытаться. Я вот с одним глазом маюсь, порой в косяки дверные не вписывают, а с одной ногой и того хуже, думаю, будет.
Он глянул на Ивана Павловича. Совсем тихо спросил:
— Ну что, риск большой, про который говорит Степан Григорьевич? Не погубим человека?
Это была проверка. Причем очень жестокая. И Иван Павлович это понимал. Но все же ответил:
— Риск есть всегда. Но шансов на излечение больше.
— Ну вот и хорошо, — выдохнул Глушаков. — Ты его и лечи. Сам тогда за него отвечать и будешь.
Да, такого поворота и следовало ожидать. Простая формальность, но если что — трясти уже будут не Глушакова, а его, Петрова, простого хирурга, который сказал, что шансов на излечение больше.
Завьялов хищно улыбнулся.
— И впредь, — голос штабс-капитана зазвенел сталью. — Споры не устраивать. А то устроили тут, чёрт возьми что! Лечите, а не языками чешите! Петров, если шанс есть — оставляйте ногу. Отрезать всегда успеете. Завьялов, вы хирург или мясник? Работайте!
Завьялов стиснул челюсти, но кивнул, скрывая раздражение.
— Как скажете, Трофим Васильевич. Но я предупреждал, — и повернувшись к Ивану Павловичу, холодно бросил: — Начинаем.
Снежная равнина за узкими оконцами санитарного вагона лежала недвижимо, как выдохшийся зверь и только слабое дрожание пола выдавало: состав медленно двигался, пробираясь сквозь сугробы и пургу.
В вагоне слышался лязг инструментов — готовились к операции. Металлический лоток шипел на спиртовке. Из-под брезента торчали склянки с формалином, флаконы с раствором сулемы и кропотливо прокипячённые бинты. Принесли две керасинокалильные лампы марки «Марсъ» — осветить стол.
— Иван Павлович, разрешите я буду вам ассистировать и помогать? — прошептал кто-то.
Доктор оглянулся.
— Евгения⁈
— У меня есть опыт, — улыбнулась медсестра. — Мне бы практика нужна…
— Ну… хорошо.
— Начнем, — подчеркнуто холодно бросил Завьялов, надевая перчатки.
Сам раненый санитар лежал на деревянных носилках, покрытый простыней. Правая нога — перебинтована наскоро, в нижней трети бедра кровь всё ещё просачивалась, несмотря на повязку. Иван Палыч нахмурился. Пуля, судя по всему, прошла навылет, но кость — возможно, задетая. Главное, чтобы артерии и вены не были целы, потому что зашить их в таких условиях будет проблематично.
Приступили. Дали наркоз, срезали бинты, открывая рану.
Ивану Палычу приходилось работать с такими случаями. За долгую карьеру хирурга не раз привозили пострелянных бандитов. Огнестрелы — это средней сложности операция. Правда многое зависит о того, куда именно попал свинец.
Тут же…
Пуля грязная. Так у них в больнице говорили когда в рану попадало всякое с места происшествия — от дорожной пыли до одежды. Вероятность инфекции — почти наверняка. Начнётся гнойное расплавление, и — ампутация. На радость Завьялову, будь он неладен… Но если промыть, если сразу, тщательно…
— Необходимо обработать перекисью и спиртом, — сказал Иван Павлович, не отрывая глаз от раны.
— Я бы добавил еще и сулему, — заметил Завьялов.
— Сулему? — нахмурился Иван Павлович. — То есть хлорид ртути?
— Ее самую.
— Нельзя! Это яд!
— Да он еще учить меня будет! — хмыкнул Завьялов, подбоченившись.
— Степан Григорьевич, поймите, ртуть — это яд. Ее нельзя…
— Все правильно. Яд, который отравит заразу.
Иван Палыч тяжело вздохнул, не понимая, как еще донести до этого упертого барана простую истину.
— Степан Григорьевич, сулема закончилась, — совсем тихо пискнула Женя.
— Как кончилась?
— На складе нет.
— Ваше счастье, Иван Палыч, — бросил тот. — Без сулемы обойдемся.
Доктор глянул на медсестру, и та заговорщически подмигнула. Вот ведь лиса! Соврала! Чтобы не травить ртутью пациента — соврала!
Иван Палыч едва заметно улыбнулся и кивнул.
— Проведем ревизию, — продолжил он. — Посмотрим, что с надкостницей.
Санитар захрипел, пытаясь подняться. Ему тут же подложили под голову свернутый бушлат, дали вдохнуть спирта с ваты, после чего ввели начальную дозу эфира — и он вскоре затих, дыхание замедлилось.
Иван Палыч вложил в рану анатомический пинцет.