— Есть занесённая грязь. Металл тоже в мышцах. Нужно выскрести.
Он работал быстро, но точно, промывая рану горячим раствором с формалином, удаляя обрывки ткани. Потом — ревизия надкостницы: славу богу не раздроблена. Повезло. Сама кость… чистая! Нет даже царапинки! Везунчик. Значит — есть шанс. Причем большой.
«А если бы послушали Завьялова…» — хмуро подумал он, понимая, что Бердников мог лишиться ноги за просто так.
— Ставим резиновый дренаж, забинтовываем с мазью антисептической, — скомандовал Иван Павлович. — Каждый час менять. Температуру — мерить каждые два часа.
— Поняла, — послушно кивнула Евгения. И добавила: — Вы хорошо справились.
— Рано делать выводы, — протянул Завьялов. — Ещё три дня, и тогда будет ясно. Может и флегмона развиться.
Иван Павлович не стал ему что-то отвечать.
— Надеюсь, вы знаете, что это такое флегмона? — с издевкой спросил Завьялов, желая хоть как-то ужалить коллегу.
— Конечно, — сухо ответил Иван Павлович. — Острое гнойное воспаление, охватывающее глубокие слои мягких тканей, включая подкожную клетчатку, фасции и мышцы. Поэтому и дал поручения медсестре по обработке и мониторингу.
— Мониторингу? — нахмурился Завьялов.
— Надеюсь, и вы знаете, что это такое? — его же тоном ответил Иван Палыч.
Женька прыснула от смеха. Завьялов набычился, засопел. Потом молча снял халат и вышел.
— Ловко вы его уделали! — шепнула Евгения. — Спасибо вам большое, что не дали ему Костю Бердникова покалечить.
— Что-то подсказывает мне, что это наша не последняя стычка, — задумчиво заметил доктор.
Весь день Иван Палыч провёл в перевязочном вагоне — помогал медсестрам. Операций пока не было, а сидеть без дела и видеть недовольное лицо Завьялова не было никакого желания. К тому же Бердникова перевели именно туда и он сам лично хотел убедиться, что процесс заживления идет правильно.
— Ну, идешь на поправку? — спросил он раненного.
— Иван Палыч! По гроб жизни тебе обязан! — воскликнул Костя. — Ногу сохранил! Если бы не ты, то уже бы костыли выписывал бы. Мне Евгения рассказала, как вы меня грамотно прооперировали.
— Обычная стандартная операция, — отмахнулся Иван Павлович.
«А вот с завьяловскими методами лечения надо что-то решать», — про себя подумал он.
— Ну все, отдыхай, не буду мешать.
Иван Павлович направился в тамбур — хотелось подышать свежим воздухом, после стонов и криков больных в лазарете раскалывалась голова. Ёжась в халате — идти за шинелью не хотелось, — он встал у окна. Поезд покачивался на стрелках, за стеклом мелькали тёмные поля, подсвеченные редкими фонарями разъездов. Холодный пахнущий углем ветер врывался в щели.
Иван Палыч достал кулон. Маленький, золотой, в форме сердечка, с тонкой гравировкой цветка на крышке. Открыл его: внутри, под стеклом, была фотография Анны.
Эх, Аннушка…
Доктор провёл пальцем по кулону, словно мог коснуться её через этот металл.
Вроде не так много времени и прошло, а уже скучает.
За спиной скрипнула дверь. Иван Палыч обернулся. В тамбур вошёл санитар — невысокий, худощавый, с рыжими вихрами, торчащими из-под шапки. Лицо его, усыпанное веснушками, было печальным, а глаза, зелёные, как болотные огоньки, смотрели куда-то в пол.
— Не помещаю? — спросил он, доставая пачку сигарет.
— Курите.
Паренек закурил.
— Вы новенький, да? Который Косте ногу спас? Петров, кажется?
— Иван Палыч, — представился доктор.
— А я Фёдор Прокофьич Сверчок, санитар.
— Сверчок? — переспросил Иван Палыч, и тут же отругал себя — не тактично получилось.
— Прозвище такое, — спокойно ответил тот, выдыхая клубы сизого дыма. — Прилипло за любовь к музыке — петь люблю с детства. Я сам то детдомовский, ни бати, ни маменьки не знаю. Подкинули меня. А нянька как нашла, говорит — поет кто-то. Пришла к дверям — а там я в пеленку завернутый лежу и плачу, да звонко так, переливно, что пою. А она говорит, что за сверчок тут появился? Вот в государственном доме мне и дали фамилию такую — записать то как-то же нужно в документ.
Иван Палыч кивнул. Вновь глянул на фото Анны.
— Господин доктор, — пробормотал Сверчок. — Никак не спится? Вроде после смены вы, а тут стоите. У нас врачи, едва смена заканчивается, все на боковую! И тут же храпят!
— Верно, не спиться.
Иван Палыч спрятал кулон в карман, но Фёдор, заметив блеск, кивнул на руку доктора.
— Это что у вас? Медный, поди, кулончик? От милой небось?
Доктор покачал головой, невольно улыбнувшись.
— Золотой, Фёдор Прокофьич. От… близкого человека. Память.