Сверчок снова вздохнул, потирая шею.
— Память — оно хорошо. А у меня вот ничего не осталось. Был крестик серебряный единственный — вроде как мать когда подкинула в люльку положила, на счастье. И того нет теперь. Всё проиграл. — Он замялся, глядя в пол. — Мишке Бублику, будь он неладен.
Иван Палыч нахмурился.
— Как проиграл? В карты, что ли?
Фёдор кивнул, голос его дрогнул.
— В карты, господин доктор. Мишка, крыса эта, уговорил: «На спички, Федька, на интерес». А потом — на деньги. Я сперва выиграл чуток, а он, гад, подтасовал, видать. Всё жалованье спустил, да ещё в долг залез. Двадцать рублей должен! Где взять — ума не приложу. А Мишка грозит: не отдашь — Глушакову доложит, что я казённые бинты воровал. А я не воровал, клянусь!
Иван Палыч хмыкнул.
— Что же ты, Федор, меры в игре не знаешь что ли? И что теперь думаешь делать?
Сверчок пожал плечами, глаза заблестели.
— Не знаю, господин доктор. Домой бы написал, будь у меня он. А Мишка… он же не отстанет. Может, на фронт сбежать? Там хоть пулю поймаешь — и дело с концом.
Иван Палыч хотел ответить, но дверь тамбура распахнулась. Вошла Евгения Марковна.
— Иван Палыч, Фёдор, вот вы где! А я ищу вас везде. Комендант зовёт, в штабной вагон. Срочно, дело какое-то. Велел переодеться.
Сверчок шмыгнул носом, пряча слёзы. Иван Палыч кивнул, похлопав санитара по плечу.
— Поговорим ещё, Фёдор. Не вешай нос.
Женечка бросила взгляд на Сверчка, но промолчала.
Иван Палыч, стряхнув усталость, кивнул и направился в штабной вагон.
Причина созыва оказалась праздничной — у Александра Ивановича сегодня был день рождения. Он решил собрать весь персонал санитарного поезда в кухонном вагоне и отпраздновать.
Стол, накрытый серой скатертью, стоял посреди вагона. Виновник торжества прапорщик Александр Иванович Сидоренко, одетый по этому поводу в форму с иголочки, лично встречал гостей.
— Прошу, господа, присаживайтесь! — сказал Сидоренко, указывая на стулья. — День рожденья у меня в самом деле. По этому поводу все и собрались.
А собрались практически все — оставили лишь двух дежурных санитаров, чтобы следили за порядком, но и им обещано было выдать дополнительную порцию праздничного ужина.
Стол был накрыт скромно. Впрочем, изысков никто и не ожидал. Гречневая каша, приправленная луком и постным маслом, ржаной ноздреватый хлеб, нарезанным толстыми ломтями, варёная картошка в мундире, квашеная капуста в деревянной миске, соленая сельдь и чай в жестяных кружках, заваренный с сушёными травами. На десерт — редкость для поезда — лежала горсть леденцов, добытых, вероятно, Ефимом Арнольдовичем в Резекне.
— Прошу вас, садитесь. Ну чего же вы ждете? Не каждый день празднуем. Кто знает, что завтра будет? Так что давайте. Праздник иногда нужно устраивать, тем более нам — врачам.
Расселись. Санитары скучковались в одном углу, фельдшеры в другом. Завьялов сел напротив Ивана Павловича.
— У вас тут не занято? — спросила Евгения. — Можно я рядышком?
— Конечно.
Штабс-капитан Глушаков и Ефим Арнольдович устроились по обе стороны от именинника.
— Хорошо сидим! — заметил Глушаков. — Ну-с, Александр Иванович, тебе первому слово, как хозяину бала!
— Однако же мы не на балу, — сдержанно улыбнулся тот. — Но слово скажу. Дорогие гости! Спасибо что пришли…
— Еще бы не прийти! — улыбнулся Бублик. — Вы приказали — мы явились! Приказ не подлежит обсуждению!
Собравшиеся рассмеялись.
— Тем не менее — спасибо, что порадовали своим присутствием. Теперь же давайте кушать — все устали, кто-то со смены. Давайте, не стесняйтесь.
— Вы бы хоть, Александр Иванович, предупредили заранее, что у вас праздник. Мы бы подарок придумали какой, — сказала Женя. — А то неудобно как-то получается!
— Верно! — поддержали ее остальные.
— Не нужно никаких подарков! — отмахнулся тот. — Не люблю я их. Вот так посидеть, за столом, все вместе — вот это другое дело! Это уже подарок. А больше ничего и не надо мне.
Встал Глушаков, поднял кружку:
— Александр Иванович, за вас! Здоровья и удачи вам и чтоб ваш святой хранил от бед. С днём рождения!
Все дружно подхватили:
— С днём рождения! Многая лета!
Сидоренко, чуть смутившись, улыбнулся.
— Спасибо, господа. Не думал, что в поезде такой день отметим. Но раз собрались — наливайте чай, угощайтесь. Каша, конечно, не пир, но от кухонного вагона — с душой.
Завьялов, отламывая хлеб, хмыкнул:
— Каша — солдатская еда. А сельдь — прямо как в Питере у купцов. Ефим Арнольдович, это вы подсуетились?