Администратор, важно поглаживая бакенбарды, кивнул.
— Ну, не без того. Сельдь — от тыловиков, за пару бинтов выменял. А леденцы — для сестричек, — он подмигнул Женечке.
Женечка, улыбнувшись, взяла леденец.
— Александр Иванович, а сколько вам стукнуло? Если не секрет.
— Тридцать два, Евгения Марковна, — ответил Сидоренко, отхлебнув чаю. — А кажется, что все пятьдесят. Война годы крадёт.
Бублик поднял кружку.
— За вас, господин прапорщик! А еще… за Ивана Палыча — ногу спас нашему брату! Чтоб таких врачей побольше!
Все тут же принялись обсуждать сегодняшнюю операцию.
— Иван Палыч, и в самом деле браво! — сказала Евгения. — Не каждый бы решился. Французы вон кости спасают, а у нас — пила да пила. Молодец!
Завьялов хмыкнул, но ничего не сказал.
Ефим Арнольдович, жуя сельдь, спросил:
— Слыхал, в тылу за такие операции ордена дают. Петров, готовь грудь!
Глушаков, откинувшись на стуле, кивнул, его единственный глаз блеснул одобрением.
— Работа и в самом деле чистая, Петров. Рискнул — и выиграл. Ефим Арнольдович, насчет медали не знаю, но махоркой надо бы снабдить человека, поощрить так сказать.
— Я не курю, — ответил Иван Павлович.
— Он еще и не курит! Видал! Людей спасает и за собственным здоровьем следит. Берите пример.
— Спасибо, господа, за комплименты, но тут не только моя заслуга. Костя молодец, держится — это тоже важно, — Иван Палыч, смущённый, отхлебнул чаю. — Но рано еще в что-то говорить. Главное — следить, чтоб инфекция не пошла.
— Риск, Иван Палыч, был неоправданный, — холодно заметил Завьялов. Общего восторга он явно не разделял. — Кто поручится, что гангрена не начнётся? В четырнадцатом под Лодзью парня спасали — по вашей же методике, без пилы. Через три дня — сепсис, жар, конец. Или вот, в Галиции, солдат с переломом: зашили, а потом — газовая гангрена. Полвагона заразил. Статистика, Иван Палыч, не шутит. Ампутация — надёжнее.
Вагон затих. Все невольно перевели взгляд на Петров — что ответит на такое?
— Степан Григорьевич, риск был просчитан, — сдерживая раздражение, ответил Иван Палыч: — Перелома нет, кость цела. Бердников молод, организм сильный — шансы на заживление выше, чем на гангрену. Да, сепсис возможен, но мы следим: перевязки, антисептики, наблюдение. Ампутация? При целой то кости? Вы серьёзно сейчас? Тогда может и занозы будем так же лечить? Нет пальца — нет проблемы.
Послышались смешки.
— Смелые слова, Иван Павлович, — отчеканил Завьялов. — Смелые и дерзкие — как у любого юнца.
— Хватит, господа! — произнес Глушаков, видя, что ситуация накаляется. — День рождения у коменданта, а вы как на диспуте! Ну просил же — без ваших этих споров! Петров, Завьялов — оба вы правы, но дело сделано. Бердников жив, нога на месте — и слава Богу. А теперь — хватит о пилах. Давайте в фанты лучше сыграем, что ли? Разрядим обстановку. Не хочу ничего про врачевание ваше слышать ближайший час!
Сидоренко оживился, хлопнув в ладоши.
— Отличная мысль, Трофим Васильевич! Фанты — это по-нашему. Евгения Марковна, вы за?
Женечка, улыбнувшись, кивнула.
— За, Александр Иванович.
— Фанты? — переспросил Завьялов, недовольно сморщившись. — Да это же буржуйская блажь, мещанское развлечение! Глупости какие — платочки вытягивать!
— Ну чего ты завелся, Степан Григорьевич? — охладил его штабс-капитан. — Сыграем. Весело будет. А то вон какой у тебя лоб.
— Какой?
— Одна сплошная морщина!
Ефим Арнольдович достал из кармана фуражку.
— Сюда фанты складываем. Одну вещь от каждого.
Все начали подходить к старику и класть в фуражку фанты.
Женечка сняла серебряную брошь, Бердников кинул медный значок, Глушаков — перочинный нож, Сидоренко — пуговицу с шинели, а Иван Палыч — носовой платок с вышитой буквой «П». Даже Степан Григорьевич Завьялов, всё ещё хмурый после спора об операции, нехотя бросил в фуражку очки в кожаном футляре.
Глушаков, назначенный ведущим, взял фуражку и отвернулся.
— Ну, господа, начинаем! — прогремел он. — Первый фант: что ему делать?
Женечка, поправляя колпак, предложила:
— Спеть песню, да погромче!
Глушаков, не глядя, вытащил футляр Завьялова.
— Степан Григорьевич, ваш фант! Пойте, да чтоб в лазарете слышали.
Завьялов, стиснув челюсти, встал, его лысая голова блестела под лампой.
— Петь, значит… — буркнул он и, к удивлению всех, запел «По долинам и по взгорьям» низким, но чистым баритоном. Голос дрожал, но к припеву окреп, и гости захлопали. Завьялов, покраснев, забрал очки, но уголки губ дрогнули в улыбке.
— Молодец, Степан Григорьевич! Справился! Вон как поет! Сверчок, твой конкурент! Или в дуэт возьмешь? — рассмеялся Сидоренко. — Ещё фант!