— Так, а что же ты? — спросил Иван Павлович. — Куда теперь?
— Да не знаю. Домой, говорят. Вот толкусь тут на станции, не решаюсь все билет взять. Зимой на печи, летом в траве… не по мне это. Не хочу. Скука.
— Коли на списание, то и езжай в Зарное, проведай Марьяну, — предложил доктор. — Небось соскучилась.
— Поехать? — оживился Елисей.
И тут же сник.
— Да теперь — кто я? — он кивнул на культю. — Не полный комплект.
— А что же ты теперь, не человек что ли? У нас в селе по-прежнему нужны люди — дефицит мужской силы. Да ты и не представляешь, как там о тебе вспоминают. Марьяна — особенно. Спроси хоть кого.
— Правда? — глаза парня загорелись.
Доктор кивнул.
— Правда-правда.
Солдат усмехнулся, но в глазах — как будто вспыхнула тёплая искра.
— Да как-то боязно…
— Бояться и стыдится — это если б ты сдался. А ты выжил. Ты должен не бояться — а гордиться. Как героя встретят. Смело езжай.
Секунды тянулись. Потом Елисей поднял глаза, кивнул и улыбнулся по-настоящему.
— Поеду, Иван Павлович! Вот прямо сейчас и поеду в Зарное. Верно ты сказал. Прям словно камень с души скинул! Спасибо тебе! Эх, цветов бы где купить — да где взять зимой?
— Конфет возьми, — подсказал доктор. — Марьяна их любит.
Елисей схватил руку доктора и долго жал ее, рассыпаясь в благодарностях. Потом, попрощавшись, ушел договариваться с каким поездом можно уехать в Зарное.
Иван Палыч проводил его взглядом и пошел к кухонному вагону — туда уже подкатил грузовик.
Помогая водителю затащить груз, Иван Палыч с удивлением обнаружил, что тушенка не такая, к какой он привык. Банки большие, как противогазные фильтры, жесть крепче — из такой нынче иномарки делают. И буквы нерусские…
— Ну, доктор, принимайте добро, — сказал запыхавшийся после беготни водитель, поправляя шапку. — Трофейная, видать, тушёнка. Немецкая, поди.
Иван Палыч, освещая фонарём, осмотрел коробки. Доски были крепкими, с клеймом «Konservenfabrik Bremen». Пересчитал. По двадцать банок в каждой коробке. Не густо, с учетом общего количества людей. Только в супчики и добавлять, для мясного запаха.
Пришел Ефим Арнольдович.
— Ну?
— Вот, — кивнул он на коробки.
Администратор зафыркал, начал осматривать товар.
— Не густо. Странные какие банки. Немецкие что ли?
— Похоже на то.
— Ну да ладно, что есть. Поди не потравимся? Ладно, Иван Павлович, отдыхай. Считай, справился, скоро уже поедем. Я чуть позже запишу в журнал. А товар — под замок!
Появился Сидоренко. Увидев доктора, улыбнулся:
— Иван Палыч, что тут у вас? Все получено?
— Тушёнку принял, Александр Иванович, — ответил доктор. — Две коробки, сорок банок.
Сидоренко кивнул, доставая записную книжку.
— Отметим. Молодец, что проверил. А то с тыловиками глаз да глаз. — Он сделал пометку карандашом и взглянул на платформу. — Кстати, все наши на борту?
— Сейчас проверю, — сказал Иван Палыч и пошёл вдоль вагонов.
Ходячие раненые, курившие на платформе, уже забрались в лазаретные вагоны, помогая друг другу и никого видно не было.
Иван Палыч обошёл поезд, заглянув в каждый вагон. Фельдшеры, сёстры милосердия, санитары — все были на местах. Убедившись, что никто не потерялся, доктор вернулся к Сидоренко.
— Все в вагонах, Александр Иванович. Можно отправляться.
Сидоренко кивнул, ушел в машинное отделение. Через несколько минут паровоз издал протяжный гудок, дёрнулся, колёса заскрипели, и платформа Ржева-Балтийского начала уплывать в темноту.
Снилось Зарное, укрытое пушистым снегом. Снилась Анна Львовна, стоящая у окна и ждущая его. Снился он сам, пробирающийся к Анне Львовне через этот снег на костылях… глядь вниз — а ноги то нету!
Иван Палыч проснулся резко, словно от толчка. Остановка?
В проёме показался санитар Терещенко.
— Иван Палыч, не спите?
— Не сплю, — хрипло ответил доктор, поднимаясь и вытирая со лба холодный пот. — Что такое? Пациенты?
— Нет, там комендант зовёт.
— Дай хоть умоюсь, а то в штабной топать в таком виде…
— Не в штабной вагон, — ответил Терещенко. — А в кухонный. Срочно.
Что-то неприятно зашевелилось под сердцем.
— Что случилось? — спросил доктор, запахивая шинель.
Терещенко пожал плечами.
— Не сказал. Идёмте.
Иван Палыч, нахмурившись, последовал за санитаром. Слабо верилось, что у кого-то случился еще день рождения и приглашают праздновать. Среди ночи не празднуют. Среди ночи только горюют…
Поезд мерно покачивался, за окнами мелькали заснеженные леса. Сколько их, необъятных, дремучих? Не счесть.