Поручик, взглянув на диплом, прищурился:
— Земский, говорите? Почему не в больнице?
Доктор стиснул кулаки, но сдержался:
— Отстранен. По бумагам отстранён. Контрразведка. Временно.
Офицер кивнул, будто привык к таким историям, и махнул:
— Семья? Иждивенцы?
— Нет, — коротко ответил Иван Палыч, подумав об Анне, но не упомянув её.
Писарь черкнул в журнале: «Холост, без иждивенцев, врач по образованию», — и ткнул в соседнюю комнату:
— Туда, на осмотр.
— Мне? На осмотр? — удивился он.
— Если сам врач что же теперь, не смотреть тебя? Врачи, между прочим, самые больные и хворые — работают не щадя себя.
Замечание было резонным и Иван Палыч, забрав документы, шагнул дальше.
В комнате для медосмотра пахло так же, как и в Зарной больнице — карболкой и йодом, — даже грустно стало. За столом сидели трое: пожилой военный врач с седыми бакенбардами, фельдшер, протирающий стетоскоп, и скрипящий пером писарь. У стены выстроились призывники — кто в рубахе, кто босой, дрожа от сквозняка.
— Раздевайтесь до пояса, — бросил фельдшер, не глядя.
Иван Палыч, сняв пальто и рубаху, встал перед комиссией.
Врач, прищурившись, спросил:
— Фамилия?
— Петров, Иван Павлович, — ответил доктор, подавляя желание самому схватить стетоскоп.
— Жалобы?
— Нет.
Врач кивнул фельдшеру, тот приложил стетоскоп к груди Ивана Палыча, послушал.
— Сердце чистое, лёгкие без хрипов.
Затем постучал молоточком по коленям, проверяя рефлексы, и велел сжать динамометр.
— Сила в норме, — буркнул фельдшер, черкнув в карточке.
Врач, взглянув на диплом, хмыкнул:
— Врач, а призывник? Редкость. Зрение проверьте.
Фельдшер подвёл доктора к таблице с буквами, висевшей у стены. Иван Палыч, щурясь в полумраке, прочёл нижнюю строку без ошибок.
— Глаза орлиные, — усмехнулся фельдшер.
Врач, пробежав глазами карточку, спросил:
— Хронические болезни? Ранения?
— Нет.
Постукивая пальцами по столу, врач заключил:
— Годен к строевой службе, — он поднял взгляд на Ивана Павловича. — Но, учитывая вашу профессию, определим вас на санитарный поезд, в медицинскую бригаду.
Иван Палыч замер.
— Санитарный поезд? — переспросил он. — Это что? Не в окопы, значит?
Врач, хмыкнув, откинулся на стуле.
— Не в окопы, Петров, и не в пехоту, — сказал он, тронув бакенбарды. — А в санитарный поезд. Это госпиталь такой на колёсах, оборудованный для перевозки раненых с фронта в тыловые лазареты. Вагоны с операционной, перевязочной, койками. Там врачи, фельдшеры, сёстры милосердия работают — раны шьют, ампутации делают, инфекции лечат. Вы врач, опыт имеется, — он кивнул на диплом, — вот и будете на поезде служить, спасать солдат. Не винтовку таскать, а скальпель. Нам сейчас такие люди позарез нужны. Сильный у нас сейчас кадровый голод, особенно с хирургами. Так что считай повезло тебе.
— Ну это как сказать, — хмыкнул писарь.
— А как же…
— На сборный пункт завтра к восьми, — не дав Ивану Павловичу сказать и слова, произнес врач. И рявкнул: — Следующий!
И вновь холодно, зябко. Кутаясь в пальто, Иван Павлович стоял у склада. В руках доктор сжимал золотой кулон, который подарила Анна Львовна на прощанье. Он не хотел брать этот подарок, но девушка уговорила — «не желаете брать в дар, так возьмите на время, будете вспоминать меня, а вернете, когда вернётесь, вручите лично мне в руки». Пришлось взять. Тем более, что Анна вставила туда свою фотокарточку (дорогая вещь, между прочим, фотография, чтобы просто так ее резать).
Иван Павлович выстоял очередь на склад. Сунул щербатому мужичку предписание о зачислении на санитарный поезд, по которому ему выдали полагающееся обмундирование. Всё было положено по списку, но чувствовалось — запасов становится всё меньше, вещи оказались не новыми, ношенными.
Серое шинельное пальто было тяжёлое, с потертым сукном на воротнике и такими же потертыми пуговицами, словно его уже кто-то носил. Местами шинель была штопаная — видно, не новьё, но ещё крепкая. Дали фуражку с красным кантом и кокардой санитарной службы. Подкладка была из плотного сатина, холодная на ощупь. Иван Павлович примерил. Сидела хорошо, но самое главное — укрывала от холода.
Потом, покряхтывая, кладовщик нехотя выдал яловые сапоги, — в виде исключения, как доктору, — жёсткие, уже немного разношенные.
— Редкая удача, — буркнул он. — Врачам, сказали, давать. Так что носи. Внутри вагона не так холодно, в таких сапожках одна радость ходить!
Вот так радость — в яловых целый день…