— Я твои фокусы с тасовкой с первого раза просёк. — Он бросил колоду на ящик. — Кулон давай.
Бублик, сглотнув, нехотя вытащил кулон из кармана и швырнул доктору. — Забирай, доктор… Чтоб тебя… — Он юркнул в вагон, чуть не споткнувшись о порог.
Иван Палыч сжал кулон в кулаке, чувствуя, как гнев сменяется облегчением. Уже и не рассчитывал, что удастся найти потерю.
«Но радоваться будем потом. Сейчас найти Сидоренко и рассказать о том, что стало известно. Эх, Сверчок…».
В штабном вагоне пахло махоркой и чернилами. Сидоренко, в начищенной форме, листал бумаги за столом, его лицо, ещё вчера весёлое на дне рождения, было хмурым.
Иван Палыч, кашлянув, шагнул вперёд.
— Александр Иванович, дело есть, — начал он, голос был глухим. — Я знаю, кто стащил тушенку.
Сидоренко оторвался от бумаг.
— Говори.
И Иван Павлович рассказал о недавней встрече с Бубликом. Сидоренко слушал молча, лишь качая головой.
— Сверчок, значит, — почесал он подбородок, когда рассказ был закончен. — А ведь похожее на то. Жуликоватый малый. Вместе с этим Бубликом. Пойдём, разберёмся. Если правда, обоим не поздоровится! И Бублику всыплю, за то что в карты играет. И Сверчку — того вообще под суд отдам, негодяя! — Прапорщик схватил шинель, кивнул доктору: — Веди, Иван Палыч. Где этот негодяй?
В жилом вагоне было тихо. На нарах, в углу, скрючившись под тонким одеялом, лежал Сверчок. Его рыжие вихры торчали в разные стороны, лицо, обычно усыпанное веснушками, было бледным, как снег. Санитар не шевелился, только тихо мычал, прижимая руки к животу.
Сидоренко, шагнув к нему, рявкнул:
— Сверчок! Фёдор Прокофьич, подъем! Чего это ты в рабочее время разлегся? Разве была дана команда «отбой»?
Сверчок не ответил.
— Как ты смеешь, скворец ты в штанах, воровать у своих? Тушёнку с кухни, кулон у доктора! Под суд пойдёшь, крыса! Лично пристрелю тебя, сволочь! — Его голос гремел, санитары на соседних нарах вскинули головы.
Но даже после этого Сверчок не встал, лишь жалобно промычал, глаза его, мутные, приоткрылись.
— Не… брал… — еле выдавил он, голос дрожал, как струна. — Живот… больно… ой—ей-ей! — Он скорчился сильнее, лицо исказила гримаса, пот выступил на лбу.
Иван Палыч, стоявший за Сидоренко, нахмурился.
— Александр Иванович, погодите! — произнес доктор, оттесняя прапорщика. — Он отравился! Тушёнкой, видать, той самой, что украл.
Сидоренко замер, гнев сменился удивлением.
— Отравился? — переспросил он, глядя на Сверчка. — Ты серьёзно, Петров?
Иван Палыч, склонившись над Фёдором, приложил руку к его лбу — горячий, пульс нитевидный.
— Жар, слабость, боли в животе, — пробормотал доктор. — Тушёнка, если испорчена, могла ботулизм дать. Или дизентерию. — Он взглянул на Сидоренко. — Надо в лазарет, промыть желудок, уголь дать. Быстро, иначе не вытянем.
Сидоренко, стиснув челюсти, кивнул.
— Вот ведь бестолочь деревенская! И тут повезло! Сколько тушенки за раз съел, убогий? Все две сразу?
— Нет, — промычал Сверчок. — Половину банки.
— Это что же, его с полбанки так скрутило? — удивился Сидоренко.
— Значит отравлена или испорчена, — ответил Иван Палыч. — Нужно срочно промывание, пока не помер.
— Ну Сверчок! — зашипел Сидоренко. — Если ты притворяешься, если обманываешь меня сейчас… Вот ведь язва! Бери его, Иван Палыч. Лечи. Не хватало мне, чтобы он тут копыта откинул! Но потом — разберёмся! Сделай ему клизму — двойную, за каждую банку, что он украл.
Сверчок замычал.
— И не надейся, что в этот раз тебе повезет, — добавил Сидоренко. — Не долго тебе осталось. Отпелся, Сверчок.
Глава 6
По настоянию Глушакова всю тушёнку из «немецкой» партии проверили на пригодность к употреблению в пищу. Просто-напросто на первой же станции скормили бродячим псам по банке из каждого ящика, да понаблюдали, насколько смогли. Ну, еще так сказать, «протестировали» органолептическими методами. И пришли к выводу, что «есть можно». Сверчок же отравился, банально «обожравшись». Ему, выросшему на постоянном дефиците еды, хватило и половины банки. Да плюс утренняя каша, густая как клейстер, сделала свое дело.
Через пару дней санитар пришел в себя, и комендант с начмедом принялись совещаться, решать, что делать дальше с санитаром.
Иметь при себе мелкого воришку — та еще забота! Сидоренко, к примеру, не сомневался: сначала — по мелочи, потом дойдёт и до крупного, вопрос времени.
Глушаков в этом плане с ним был согласен:
— Сдать его, к черту, на Московскую гауптвахту! А там — судить!
— Вот насчет суда ты погорячился, Трофим Васильевич! — покачал головой комендант. — Насколько я знаю, все мелкие кражи — прерогатива мирового судьи. Будут ли в Москве с этим возиться? Да и дел там много — ещё и Сверчок?