Как-то обошлись без прокуроров и присяжных поверенных (адвокатов)… И тех, и других с успехом заменили «истцы», «народные заседатели» и сам председатель. Решение суда особо не афишировали, однако, потом весь поезд гудел, причем — весьма одобрительно.
Уже ближе к вечеру, когда Иван Палыч, возвращаясь «домой», проходил через лазаретные вагоны, в тамбуре его вдруг окликнул один из раненых с перевязанной правой рукою. Кто такой, доктор не помнил, скорее всего, не он и перевязывал — судя по всему, рана не очень тяжелая, справился бы и фельдшер.
— Иван Павлович… можно вас на минутку? — интеллигентная речь, «пустые» солдатские погоны, бородка, цепкий, но вполне доброжелательный взгляд. — Я слышал про суд чести… Знаете, простого человека всякий может обидеть. А вы поступили справедливо! И это очень хорошо. Не каждый так смог бы. Не каждый… А справедливость — самое главное в жизни, нет?
Затянувшись самокруткою, солдат вдруг закашлялся и, похоже, ответа не ждал.
— Справедливость? Ну, наверное, да, — всё же отозвался доктор… и, уже открывая дверь другого вагона, обернулся. — Вы бы не курили много. Поостереглись бы.
Вечером Иван Палыч всё же написал, наконец, письмо. Анне, кому же ещё-то? Старался писать с юмором, и чтоб было интересно. Однако, все интересное оказывалось либо опасным (налет немецкого аэроплана) либо каким-то недобрым (кражи, суды и всё такое прочее). Потому и описанный молодым человеком санитарный поезд выглядел как та же земская больница, только с паровозом и на колёсах. Но, ведь самое главное вовсе не это, верно? Главное — жив, здоров, и помнит…
Совсем скоро Москва, можно будет отправить письмо… Эх! Надо было передать с Тереньтевым, прямо бы в Зарное! Написала бы, успел… Не подумал тогда… ну, да теперь чего уж.
— Иван Палыч, вы перо просили!
Женечка! Вот же молодец, не забыла… Ведь, и в самом деле, просил, да потом взял в штабном вагоне.
— Письмо писали?
— Ага.
— Поди, любимой?
— Ну-у…
— Это так славно, когда есть такой человек, которому можно писать… который поймёт, который… ну… А то я — только родителям и подругам. Ну и брату…
— Родители, это хорошо, Женечка!
— Да, не худо… Но, хотелось бы, чтобы был ещё кто-нибудь… Иван Палыч! — сестричка вдруг сверкнула глазами. — А правда, что у нас в поезде суд был? Справедливый…
— Справедливый? — доктор поднял глаза. — Это вам Мария Кирилловна рассказала?
— Что вы! — замахала руками девушка. — Мария Кирилловна, она никогда ничего… Так, говорят… И вас все хвалят! Ну, я имею в виду раненых.
На подходе к Москве спешно организовали ревизию перевязочного вагона, точнее говоря, располагавшегося там склада медикаментов и перевязочных материалов. Заведовал складом один из фельдшеров — долговязый молодой человек лет двадцати пяти, с худым желтоватым лицом и падающей на глаза чёлкой, звали его Антон Никешин. Малообщительный и несколько нелюдимый, он считался известным занудой — всё время с книжкой, и сам себе на уме.
Ревизию проводил сам начмед — он ведь и отвечал тут за всё. Ну, и привлек свободного от дежурства Петрова.
— Бинты, два тюка… — зычно выкрикивал Иван Палыч, сверяясь со списком.
— Есть! — проверив, бодро рапортовал фельдшер.
Внимательно слушая и приглядывая за всем своим единственным оком, Глушаков довольно кивал да иногда приговаривал своё знаменитое — «это хорошо».
— Карболка… две бочки…
— Есть карболка!
— Это хорошо!
— Йод металлический…
— Есть металлический…
— Это хорошо.
— Морфин, ампулы в коробках… Восемь штук…
— Семь. Она вскрыта… При вас, господин штабс-капитан, и вскрывали!
— А, помню… Это хорошо!
Начмед потянулся и передёрнул плечами:
— Уже, похоже, немного осталось?
— Да, скоро закончим, господин штабс-капитан!
— Таблетки опиумные — «Ускоренный марш»… Четыре коробки!
— Три коробки. Одна вскрыта… При вас, господин штабс-капитан.
— Эт-то хорошо-о… Что там осталось, Иван?
— Да только наружное… Салициловая кислота… Три ящика…
— Салициловая кислота… Три… ой! — фельдшер вдруг осёкся. — Было же… было…
— Что-о? — начмед и хирург дружно подскочили.
— А ну, давай-ка… — моргая единственным глазом, засуетился Трофим Васильевич. — Давай-ка проверим…
— Да что тут проверять-то, господин штабс-капитан, — пробормотал фельдшер упавшим голосом. — Вон они, ящики… под матрасами всегда стояли… Два на мест, а третьего — нет…