— Огоньку не найдется, Иван Палыч? — угрюмо спросил он, засуну папиросу в уголок рта.
— Не курю, Трофим Васильевич.
— Ах, я все забываю… Это хорошо, что не куришь, правильно делаешь, — кивнул тот. — Что, всех погрузили?
— Практически. Сейчас легкораненых оформляем, потом начинаем операции.
— Это хорошо… — задумчиво ответил начмед.
— Что-то случилось? — осторожно поинтересовался доктор.
— Да приказ вот пришел, — вздохнул Глушаков. — Секретный, чёрт бы его побрал. Поезд должен отклониться от маршрута. Эвакуировать какого-то особого раненого. Судя по фамилии сына влиятельного сановника, представляешь? Тайно, чтоб никто не знал. А мы — единственные, кто близко от их точки. — Он похлопал себя по карманам в надежде найти спички.
— Постой, Трофим Васильич, это ж секретный приказ. Я не должен об этом знать. И ты не должен болтать.
Глушаков отмахнулся, раздражённо махнув рукой.
— Да брось, Иван! Столько вместе за такой короткий период пережили уже. Каких ужасов не видели. Ты ж не побежишь жандармам стучать. А мне пар выпустить надо, иначе лопну. — Он потёр виски. — Этот сановник, поди, в Петрограде сидит, а мы из-за его сынка маршрут ломаем. Крюк приличный делаем. Да не на прогулку едем, а туда, где совсем недавно бомбы рвались и пули свистели. И это с полными вагонами раненных! Из-за одного какого-то… щеголя!
— Если тайно, значит, дело важное. Может, он что-то знает? Или какие-то секретные данные есть, от разведки например.
Глушаков хмыкнул.
— Фантазируешь, доктор. Там сопляк наверняка сидит в окопе. Сначала геройствовать хотел, вот и отправился на фронт. А потом, когда настоящего пороху нюхнул, кровь увидел — испугался сразу, хвост поджал. Трясётся, папочке своему конверты шлет — забери пожалуйста скорее! Вот папочка и суетиться, важных людей подключает. Целый санитарный поезд развернул!
Трофим Васильевич спрятал папиросу обратно в пачку, вздохнул:
— Ладно, приказы не обсуждаются, какими бы они не были. Будем исполнять. Но как только этот сынок окажется у нас в поезде… в изолятор его помещу! Пусть нюхнет настоящей медицинской жизни!
Поезд отправился со станции ближе к вечеру. И закипела работа, отточенная годами и опытом.
Первая операция срочная: молодой солдат с огнестрельной раной бедра. Скальпель. Обнажить рваную рану. Кость, к счастью, цела, но пуля застряла глубоко. Извлечь пулю. Зашить сосуд. Просушить. Кровотечение остановить, рану промыть. Еще просушить. Бинтовать. И в лазарет, под наблюдение.
Меняем перчатки, переодеваемся. К столу.
Вторая операция сложнее: унтер с осколочной раной. Осколок пробил рёбра. Дыхание хриплое, с кровью. Удалить осколок. Наложить дренаж и зашить рану. Молится, чтобы не началась инфекция.
— В лазарет, следить за температурой.
Третья операция. Ефрейтор с пулевым ранением плеча. Пустяк. Кость в порядке. Считай, царапнуло. Пинцет. Извлечь пулю. Зашить мышцу. Бинтовать туго.
К следующему столу.
Пожилой рядовой с осколочной раной живота. А вот тут сложнее. Осколок пробил кожу, застряв в мышцах. А может, и глубже ушел. Если так, то ничего хорошего не жди. Дыхание тяжёлое, пот на лбу, признаки шока. Как бы не умер на столе… Скальпель. Шире разрез. Обнажить рану: внутренности не задеты, но кровотечение сильное. Осколок извлечён, сосуды зашиты. Промыть, дренаж. Трубка поставлена, рана зашита.
— Камфоры два кубика под кожу и в лазарет!
Рядом, у соседнего стола, второй хирург, Степан Григорьевич Завьялов, заканчивал свою операцию — ампутацию пальца у солдата с гнойной инфекцией. Лицо хирурга было напряжено. Но не из-за операции. Завьялов то и дело зыркал украдкой на своего коллегу. Недобро так зыркал. С завистью.
Иван Палыч взгляд этот конечно же приметил, но проигнорировал — не до того сейчас, людей лечить нужно, а не по сторонам смотреть.
Закончив с неотложными, Иван Павлович решил немного дать отдохнуть глазам и направился в лазаретный вагон, чтобы осмотреть Марину — беременную санитарку. Войдя в отдельное купе, отгороженное ширмой, он застал Евгению Марковну, поправляющую одеяло на койке Марины. Женя, заметив доктора, вздрогнула, её голубые глаза на миг встретились с его взглядом. Неловкость повисла в воздухе.
— Иван Палыч… — начала Женя, но замялась. — Я… Марину готовила.
— Спасибо, Женечка, — тихо ответил доктор, стараясь говорить мягко. — Останься, поможешь.
Он повернулся к Марине, лежавшей на койке. Её лицо, бледное, с влажными от пота волосами, было напряжено от боли.
— Марина, я доктор Петров — не успели с вами познакомиться там, на станции. Иван Павлович. Как вы себя чувствуете?