Марина, стиснув зубы, выдохнула:
— Болит сильно, доктор. Ребёнок… шевелится, но слабо.
Иван Палыч кивнул, приступая к осмотру. Опыта не имелось, да и припомнить в точности протокол для беременных тоже не получилось, поэтому пришлось импровизировать.
Для начала неплохо бы собрать анамнез.
— Марина вам сколько лет?
— Двадцать три, господин доктор.
Двадцать три… совсем еще молоденькая. А выглядит конечно старше. И даже не лицом, а глазами. Эти глаза уже многое повидали.
— Хорошо. Это ваша первая беременность? Были ли выкидыши, аборты?
— Первая, — тихо сказала она, опустив глаза. — Ничего такого… выкидышей не было. Всё шло нормально, пока… пока станцию не разбомбили.
Иван Палыч кивнул, продолжая:
— Хронические болезни есть? Сердце, лёгкие, почки? Или, может, в последние месяцы что беспокоило?
Марина покачала головой.
— Нет, доктор. Здорова была. Только последние недели ноги отекали, и спина болела. Но акушерка на станции говорила, это нормально. — Она поморщилась, поправляя положение.
— Отёки и боли в спине — частое дело на поздних сроках, — отметил доктор. — А как ребёнок? Шевеления чувствуете? Сильные, слабые, как часто?
— Шевелится, — улыбнулась она слабо. — Сегодня утром сильно толкался, сейчас потише. Но каждый день даёт знать. Когда бомбили, тогда и вовсе чуть ли не прыгал.
— Наверное, от звуков громких, — предположил доктор.
— А он слышит? — удивленно выдохнула Женя.
— Слышит, Евгения, еще как! — улыбнулся Иван Павлович. — А вы разве не знали?
— Не проходили такое на курсах, — смутилась санитарка. И тут же забеспокоилась: — Тогда в другой конец вагона бы Марину Федоровну переложить необходимо.
— Это еще зачем?
— Тут солдаты вон лежат, так ругаются! Нельзя, чтобы ребенок слышал такую ругань! Таких слов говорят — ужас просто! Да и курят еще!
Доктор с трудом сдержал смех, но кивнул.
— Переложить вряд ли получится, мест мало, но с солдатами я поговорю — попрошу, чтобы не ругались и не курили.
— А если не послушают?
— А если не послушают назначь всем двойную клизму!
Марина рассмеялась. Хороший знак.
— По вашим подсчётам, когда срок родов? — продолжил расспрос доктор. — Акушерка дату ставила?
Марина задумалась, теребя край одеяла.
— Она говорила, завтра или послезавтра. Но схваток пока нет, только тянет низ живота иногда.
— Тянет, но не регулярно? Боли? — уточнил он, чтобы исключить начало родов.
— Нет, не регулярно. Просто… тяжело, — вздохнула она. — Как будто камень там.
Иван Палыч кивнул, проверяя пульс на её запястье.
— Пульс 80, нормальный. Женя, подай тонометр. — Он измерил давление. — 120 на 80, тоже в норме. Температуру мерили?
Женя, подав тонометр, ответила:
— Утром была 36 и 7. Сейчас, вроде, без жара.
— Отлично. — Доктор осторожно ощупал живот Марины, определяя положение плода. — Голова внизу, предлежание правильное. Марина, боли при нажатии нет? — Он слегка надавил, следя за её реакцией.
— Нет, не больно, — ответила она, расслабившись.
— Хорошо. — Иван Палыч выпрямился. — Состояние удовлетворительное. Будем наблюдать. Если тянущие боли участятся или воды отойдут, сразу зовите меня. Пейте больше жидкости, отдыхайте. Женя, проследи, чтобы она ела лёгкое — бульон, кашу.
— Хорошо, Иван Павлович.
Доктор вышел. У перехода в штабной вагон доктор наткнулся на Завьялова. Тот стоял, прислонившись к стене, в расстёгнутом халате, держа папиросу.
— Иван Павлович, — буркнул Завьялов, выпуская дым. — Опять всех спас? Марина твоя уже родила, или всё геройствуешь? — Его тон был колким, с едва скрытой насмешкой.
— Степан Григорьич, ваше беспокойство напрасно, — сухо ответил доктор. — Роды пока не начались, наблюдаем. Работы хватает, как и у вас.
Завьялов фыркнул, затянувшись.
— Работы, говоришь хватает? А ты сам ее находишь, причём дополнительную. — Он бросил окурок на пол, растирая его каблуком. — Мы беременных вообще-то не берем на поезд, или забыл? Только раненных и военных. По уставу санитарного поезда гражданских, да ещё беременных, брать запрещено. Военный состав, не богадельня. А ты её в лазарет определили, как герой.
Иван Палыч нахмурился. Усталость мешала спорить, но слова Завьялова задели.
— Степан Григорьич, не бросать же её было. Станция разбомблена, врачей нет, роды вот-вот. Оставь её там — и она, и ребёнок погибли бы. Устав уставом, а совесть где?
Завьялов фыркнул, затянувшись.
— Совесть, говоришь? А если она рожать начнёт, а мы под обстрел в это время попадем? Или карантин ужесточат из-за неё? Ты подумал, Петров? Или ты за славой бегаешь?