Он остановился, глядя на Ивана Палыча единственным глазом.
— Ну, все понял, доктор?
Иван Палыч кивнул.
— Еще хочу сказать, — тон голоса Трофима Васильевича поменялся, стал серьёзным, сосредоточенным. — Ваня, это не село, где ты работал. Здесь война. Каждый твой шаг — чья-то жизнь. Так что будь внимателен.
Иван Палыч кивнул.
— Ну все, иди к первому вагону. Знакомься! Скоро отправление!
Стряхнув с пальто иней, Иван Палыч, поднялся по железным ступеням в операционный вагон «Санитарного поезда имени Императрицы Александры Фёдоровны».
Дверь скрипнула, выпуская клуб тёплого влажного воздуха. Внутри вагон встретил его строгой, почти священной тишиной — как храм перед началом службы. Стены, обшитые белёным деревом, блестели в свете электрических ламп, подвешенных к потолку. Три стальных операционных стола, отполированных до зеркального блеска, занимали центр.
В стороне, у входа, стояли шкафы с инструментами. Иван Палыч бегло оглядел инвентарь. Скальпели, зажимы, пилы — без изысков, но основное вроде бы все имеется. Еще один шкаф был занят бутылками с хлороформом и бинтами.
В дальнем углу потрескивала печь. Возле нее сидели двое.
— Здравствуйте! — громко поздоровался Иван Палыч.
Ему не ответили.
Доктор подошел ближе.
— Новенький, что ли? — прогундосил один не оборачиваясь и было не понятно к кому именно он обращается — к своему соседу или к гостю.
— Новенький, — холодно ответил Иван Палыч.
Двое обернулись.
Первый был высокий и лысый, лет сорока, с широкими плечами и усталыми глазами. Достав из кармана халата очки, он протер их носовым платком и взгромоздил на острый нос. Присмотрелся.
— И в самом деле новенький, — произнес он, оглядывая вошедшего. — Ну будем знакомы. Степан Григорьевич Завьялов, полевой хирург.
Иван Павлович представился, пожал руку — крепкую, мозолистую.
— Рад знакомству, Степан Григорьевич.
Второй мужчина, низкий и тощий, с крысиным лицом и хитрым взглядом, осклабился, обнажив жёлтые зубы.
— А это — Мишка Бублик, санитар, — представил соседа Степан Григорьевич. — Погреться пришел, у них в вагоне холодно. Вечно уголь жалеют.
— Не жалеем мы! — прогундосил тот. — А экономим!
— Вот и до экономитесь — с воспалением легких сляжете все! — отрезал Степан Григорьевич.
Бублик не ответил и даже руки Ивану Павловичу не подал. Вместо этого хитро ухмыльнулся, сказал:
— Карты уважаешь, доктор? Сыграем? На спички, на интерес. Время скоротать до раненых, а то оно тянется, как резина.
Иван Палыч покачал головой, отводя взгляд к окну.
— Не играю, — коротко ответил он.
Завьялов усмехнулся, надевая очки.
— Правильно, Иван Павлович. С Мишкой в карты — что с чертом в прятки. Проиграешь всё, вплоть до души.
Мишка оскалился, но спрятал колоду.
— Ну и ладно, — пробурчал он, отходя к шкафу. — Подумаешь господа какие важные!
Иван Палыч взглянул на Завьялова, тот кивнул, будто говоря: «Привыкнешь».
Однако, привыкать не хотелось.
Вагон молчал, но за окном вдруг послышался свисток паровоза — поезд готовился к отправке.
Это третий том приключений земского доктора, не забудьте добавить книгу в библиотеку, чтобы не пропустить выход новых глав
Глава 2
Вагоны стучали на стрелках. Поезд то шёл, быстро набирая ход, то — чаще — стоял, пропуская воинские эшелоны, идущие с фронта и на фронт. Проносясь в окнах вагона, сверкали в ночи фонари и семафоры, казавшиеся посланцами бывшей, относительно мирной, жизни.
Доктор так толком и не уснул, ворочался у себя на полке почти до утра. В четыре часа — как и договаривались — его разбудил Завьялов, коллега-хирург:
— Поднимайся, господин хороший, — пригладив лысину, просипел коллега. — Твоя очередь!
В каждом вагоне по ночам, кроме санитаров, ещё дежурил и кто-нибудь из старших, из докторов, осуществляя, так сказать, общее руководство. Вот и Ивану выпала честь стать таким вот старшим… Только вот, что ему конкретно делать, он толком не знал.
Иван… Иван Палыч… Артём! Модный московский хирург из начала двадцать первого века, вдруг угодивший в тело земского доктора… на сто лет назад. Та ещё история! И, главное, никому не объяснишь… А, впрочем, и надо ли? Да, нашлись и те, кто в объяснении не нуждались — сами все чувствовали, каким-то необъяснимо мистическим образом понимали, знали… Та же Матрёна, травница из Зарного. А еще — Григорий Ефимович Распутин, старец… убитый не так и давно…