— Может, и закурить… — задумчиво протянул сыскарь. Худощавое лицо его выглядело напряжённым и немного уставшим… — А что, в жилом вагоне совсем никого не оставалось?
— Так мы там только спим… Ну и так, отдыхаем, когда в пути, — пояснив, комендант дернул шеей. — А тут — станция! Да и погода… Прогуляться — сам Бог велел. Но, может, кто и оставался, спал…
Тело обнаружил Терещенко, санитар:
— Гляжу, сидит себе у окна, привалился… А я уж с вокзал пришел, да курева забыл купить. А у него, вроде было, я и спросил… Потрепал за плечо — он и повалился! И на левом боку — кровь…
— Удар профессиональный, на раз… — это уже говорил Завьялов. — Скорее всего, финский нож… Как Бублика — помните?
Арбатов внимательно выслушивал всех, кое-что записывал и задавал вопросы:
— А почему вы на вокзал шли? Поезд далеко остановился? Ах, паровоз… У водокачки… Ясно! Ну, что же — паровозную бригаду ко мне! Разумеется, по очереди…
Вот тут и появился незнакомый господин в пальто и шляпе! Тот, с кем разговаривал убитый.
— Не-е, господин следователь… Думаю, тот уж никак не из господ. Хоть и в шляпе, — машинист, Егор Ферапонтович, был человеком уже пожилым, но памятливым.
— Почему же не из господ?
— Семечки тыквенные плевал. Ну, прямо на рельсы. Этого еще угостил… ну, парня… — машинист подкрутил седые усы. — Вместе и плевали. Господа так бы не стали. У них — воспитание.
— Значит, встретились они, как добрые знакомые?
— Да вроде того… Поговорили, да пошли вместе в вагон…
— Та-ак… Александр Николаич, а что-то из вещей убитого пропало?
— Да всё! Целый саквояж.
Про то, от кого именно Яцек Лозинский узнал о санитарном поезде, уже успел рассказать Иван Палыч. Сейчас, после убийства, вся эта история выглядела весьма подозрительно.
Еще Арбатов допросил и сестричек. Точнее сказать, просто побеседовал — они всё равно ничего толкового рассказать не могли, просто не видели. Все, кроме одной…
— Пелагея Демидовна я… — женщина правила пенсне. — Кое-чем поделиться с вами хочу… Нет, нет, никого я не видела… А вот мы недавно на Вертинском были… Знаете, модный такой актёр?
Иван Палыч хмыкнул при этих словах. Он сидел рядом, за стеночкой, разбирался с бумагами и всё прекрасно слышал…
Вот ведь! И причём тут Вертинский?
Однако, Григорий Кузьмич слушал внимательно, не перебивая. Вот же выдержка!
— Так вот, там, на сцене… Там два баула было… — между тем, продолжала сестра милосердия. — И у нового санитара саквояжей — два!
— То есть, как это — два? — удивился сыщик.
— Да так! — Пелагея Демидовна сняла песне. Видно было — волновалась.
— Понимаете, я его… санитара то есть, сначала один раз встретила — с саквояжем в вагон поднимался… Потом — второй… тоже с саквояжем… Ещё подумала — и что он всё время с поклажей ходит? Присмотрелась, а саквояж-то другой!
Убрав песне, сестра всплеснула руками:
— Да, похожи… но, не совсем. И строчка другая, и замочки немного не те… У меня папенька кожевенник был, я разбираюсь!
Второй саквояж Лозинского нашли под багажной полкой. Помог Никешин — случайно увидел, как там вощился новый санитар.
— Ну, что ж — вскрываем! — усмехнулся Григорий Кузьмич. — Вы, доктор и вы, господин прапорщик, будете понятыми. Потом в протоколе распишетесь…
С этим словами Арбатов щелкну замочкам и распахнул саквояж…
Газеты… журналы… театральные афиши… И какие-то ещё бумаги… на деньги, вроде, не похожие…
— «Товарищество Нобель и Ко», «Абрикосов и сыновья», акционерное общество «Эйнем»… — раскладывая на столике объёмистые пачки, вслух читал сыщик. — «Братья Ревильон», Русско-Азиатский банк…
— Ну? — Арбатов с торжеством глянул на понятых. — Догадываетесь, что это такое?
— Кажется, ценные бумаги, — нерешительно промолвил Иван Палыч. — Акции…
— Всё верно! Ценные бумаги… — Григорий Кузьмич покивал и, вытащив из кармана портсигар, исподлобья взглянул на доктора… — Ну? И откуда всё? Вспомните! Во всех же газетах писали.
— Неужели… — ахнул Сидоренко. — Неужели — сокровища Харьковского банка? Те самые…
— Именно! — сыщик засмеялся и, наконец вытащил папиросу. — Сокровища! Точнее сказать — недостающая их часть. Это Яцек, как видно, был связан с варшавскими ворами… Вот и решил своих же обворовать… На свою голову! Однако, не уберегся, да-а…
В этот момент взорвалось оконное стекло! Просто рассыпалось на сотни осколков, один из которых оцарапал доктору щеку…
— Господи! — Иван Палыч глянул в окно. — Там всадники! Много!
Снаружи послышались выстрелы… Засвистели пули… Впереди тревожно загудел паровоз…