Глушаков связался с машинистом поезда, дал команду на снижение скорости. Погоня была окончена.
Но, как оказалась, проблемы на этом не закончились. Обходя вагоны, чтобы оценить ущерб, Иван Палыч и остальные вдруг услышали истошный женский крик.
— Из перевязочного! — сообразил первым Глушаков.
Все рванули туда.
Представшая картина ужаснула. Ефим Арнольдович лежит на полу, весь в крови. Над ним кружит Мария Кирилловна, вся в слезах, не в силах что-либо сказать, только всхлипывая и икая. Обычно собранная, строгая, сейчас стояла она, прижав руки к лицу. Её плечи тряслись, слёзы катились по щекам — все впервые видели её такой.
— Убило шальной пулей? — шепнул Глушаков.
— Живой, — ответил Иван Павлович, подсаживаясь ближе к лежащему. — Но…
И не договорил. Нужно было срочно оказывать помощь.
— Женя, бинты, быстро! — крикнул доктор, прижимая кулак к ране Ефима Арнольдовича.
Нужно остановить кровь.
— Дыши, Ефим Арнольдович, дыши ровно! — Его руки двигались быстро, но сердце колотилось: рана была глубокой, и каждая секунда была на счету.
— Дышу… — прохрипел тот. — Только… больно…
— Потерпи.
Пуля вошла в бок, чуть ниже рёбер, возможно, задев внутренние органы. Рана не простая.
Нужно ощупать входное отверстие, проверить, нет ли осколков.
— Навылет, — пробормотал доктор, — удачно прошло, кажется ничего не задело. Но кровотечение сильное…
Шахматова, всхлипывая, подала бинты и флакон карболки, её руки дрожали.
— Мария Кирилловна, успокойтесь, — строго произнес доктор.
— Простите, Иван Палыч… я… он… — выдохнула она.
Доктор налил карболку на чистую ткань, протёр края раны, морщась от резкого запаха.
Глушаков, морщась от боли в простреленном плече, обернулся, его повязка на глазу сбилась:
— Иван Палыч, как он? Жить будет?
— Жить будет, но рана… не тяжёлая, но тоже ничего хорошего, — ответил Иван Палыч, затягивая второй слой бинтов. — Кровь остановлю, но в лазарет его надо, и быстро.
Он проверил пульс раненного — слабый, но ровный.
— Ефим Арнольдович, слышишь меня? Не шевелись, держись!
Ефим, стиснув зубы, прохрипел:
— Не надо меня в лазарет!
— Что? — одновременно произнесли доктор и Глушаков, удивленно глядя на раненного.
— Трофим Васильевич… не пиши рапорт… прошу тебя… не надо… я не уйду с поезда. — Его взгляд, полный тепла, остановился на Шахматовой.
— Ефим, ты с ума сошёл? Тебя в госпиталь нужно!
Но тот лишь помотал головой.
— Не пойду! Тут останусь.
— А если умрешь… — начал Глушаков и тут же прикусил язык.
— Если умру, скажи что сам себя подстрелил — по глупости. В общем, напишешь что-нибудь в таком роде. Чтобы себя и поезд под проверку не подставить. Остальные подтвердят, — он осмотрел всех и никто не возразил.
— Ефим Арнольдович…
— Трофим Васильевич, я прошу тебя, как человека.
— Но зачем? Зачем?
— Так хочу, — ответил администратор, вновь глянув на Шахматову.
Мария Кирилловна взяла его за руку.
— Хорошо, — после паузы ответил Глушаков, только сейчас сообразив в чем дело. — Оставайся. Без рапорта обойдёмся. Но в лазарете лежи, и без фокусов!
— Буду лежать! — просиял Ефим Арнольдович. И кивнул Глушакову: — А ты чего посинел?
Тот выругался.
— Чернильницу разбили, ироды! Всего забрызгало.
— Это хорошо, — улыбнулся Ефим Арнольдович.
— Чего хорошего?
— Рапорт нечем будет писать тебе!
Глава 14
Сразу после перевязки — пуля изрядно-таки раскровянила плечо — Арбатов приказал ненадолго остановиться на ближайшей станции. Именно на станции, а не на полустанке, и не на разъезде — нужен был телеграф.
— Срочно телеграфирую в управление, — пояснил он Глушакову. — Пусть принимают груз на первой же крупной станции. Где смогут.
— Избавиться, наконец, от этих чёртовых бумаг? — начмед хмыкнул, сверкнув единственным глазом. — Это хорошо. Скажи паровозным, Саша… А то и в самом деле… от этих сокровищ вред один! Один Ефим Арнольдыч чего стоит… Да и вас всех зацепило! А вдруг бандиты опять? Давай, давай, Александр… Остановимся!
Между штабным вагоном и паровозом была установлена проводная связь, и все сменные локомотивные бригады умели ею пользоваться.
— А паровоз у нас хороший! — связавшись с машинистом, неожиданно похвастался комендант. — Серии «О». Что значит — «особый»! То есть, специально для санитарных поездов!