Где-то невдалеке послышался гудок паровоза и шум приближающегося поезда. Свет мощного проектора разрезал, разорвал ночь.
— Митрич! — выскочил на платформу осанистый мужчина в форменной железнодорожной шинели и фуражке. — Митрич! Да где тебя носит?
Усатый обернулся:
— Вот он я, Николай Саныч! Стрелки перевел, иду с докладом.
— Вижу я, как ты идёшь… Ладно, добро. Пропускаем литерный, потом — санитарный…
Снова гудок! Мощный, словно у морского парохода! Яркий свет прожектора по глазам…
Литерный поезд, грохоча пронесся мимо. Вагоны, платформы, цистерны. На платформах доктор успел разглядеть пушки… очень много пушек… и ещё какие-то машины под брезентом… похоже, броневики.
— Почти каждый день такой поезд! — пропустив состав, Николай Саныч сдвинул фуражку на затылок. — И всё — на фронт! Экая мощь-то! Нынче, говорят, всего полно, не как в четырнадцатом. И снаряды, и пушки… и аэропланы даже! Так что, думаю, скоро погоним германа… Ладно, пойду за фонарем, да будем отравлять санитарный.
Железнодорожник скрылся в дверях вокзальчика.
Усатый хмыкнул:
— Ага, погоним… Да как бы Ригу еще удержать! Немец-то прёт! Уже Виндава захвачена. У меня два брата на фронте — знаю. Оба здесь, на Северном… Эх… Окромя снарядов да пушек, для войны ещё и люди надобны. А люди устали! Два брата у меня… Живы… пока… Устали… Ладно, мил человек, поду стрелку переводить… Храни вас Господь!
— И вас…
Какой мудрый человек! Стрелочник… или путевой обходчик. Нет, скорей, стрелочник. А тот, в фуражке, по-видимому — начальник станции… Ага, вот он!
Выйдя на платформу, начальник покачал фонарём. В ответ послышался гудок паровоза. Что-то зашипело вдруг, словно тысячи разом проснувшихся змей, лязгнули буферы, и состав медленно отошел от перрона.
Чёрт! Да где этот… Неужто, дезертировал, сбежал?
Доктор запрыгнул на ступеньку.
Медленно проплыла мимо станция… последний фонарь… какая-то большая пузатая бочка…
Ну, точно — дезертировал!
— Эй! Эй! Помогайте!
От бочки метнулась к вагону стремительная тень в распахнутой солдатской шинели… С чайником!
— Чайник, чайник принимайте! — на бегу кричал санитар.
Держась за поручень, доктор протянул руку… Принял! И едва не уронил — чайник оказался весьма увесистым…
— Поднимайтесь! Я уж дальше — сам…
Миг — и парень уже оказался в тамбуре рядом с доктором. Улыбнулся:
— Уф! Едва успел. Там пока в паровоз воду заливали… Эх, сейчас вскипятим- милое дело!
Через десять минут доктор и санитар мирно сидели за столиком в конце жилого вагона. Не одни — а в компании с миловидной девушкой, сестрой милосердия. Тоже — дежурной.
Сестричку звали, Евгенией Марковной, или просто — Женей… или даже — Женечкой! Между прочим — выпускница Высших женских курсов.
Поезд быстро набирал ход. Мерно стучали колеса. Проносились за окном невидимые в ночной тьме поля и перелески. На столике звенели стаканы в ажурных подстаканниках.
— Меня Иван Палыч зовут, — хлебнув чайку, запоздало представился Петров.
— Знаем, — сестричка улыбнулась. — Вы — наш новый доктор, хирург. Господин Глушаков вас завтра официально представит.
— Но, вы, похоже, уже и так всё знаете! — засмеялся Иван.
— Так это ж поезд! Всё равно, как деревня, — санитар вытащил из котомочки кусок ржаного хлеба. — Угощайтесь. Я, господин доктор — Бердников, Константин. Студент Московского университета… Точнее, бывший студент…
— Бывший? — хмыкнув, доктор понял глаза. — А чего ж не доучились?
— Так… Между прочим, у нас как-то выступал с лекциями сам Павел Николаевич Милюков!
— У нас он тоже читал, — улыбнулась Женя. — Ну, на курсах… Великолепно, господа! Пожалуй, это наш лучший историк! Как жаль, что он занялся политикой…
Артём на миг прикрыл глаза.
Милюков. Тот самый, о ком в газетах… Который речи… Лидер партии конституционных демократов…
— Так вы, молодые люди, с «кадетами» близки?
— Ммм, нет, — замялся Костя. — Я бы сказал, мои политические взгляды… так сказать, немного радикальнее… Но, об этом, Иван Палыч, мы ещё с вами поговорим! Я надеюсь.
— А я вот — индифферентна, — Евгения махнула рукой.
Красивое лицо её, с матовой кожей и тонким аристократическим носом, вновь озарилась улыбкой. Вообще, улыбка ей очень шла… как, наверное, и любой девушке…
— Вообще, господа — ничего не понимаю в современной политике. И не хочу понимать! Так что давайте о ней и не будем, да?