— Если Травин погиб, это её убьёт! — воскликнула Женя.
— А куда же тогда? Обратно в стену спрятать?
Медсестра, глотая слёзы, прошептала:
— Да, наверное, вы правы. Надо отправить. Она должна знать.
Сверчок кивнул:
— Верно, Иван Павлович говорите, — кивнул Сверчок. — Адрес есть на конверте, село Липовка. Найдём и отправим.
— Но это потом, — ответил доктор. — Сейчас продолжаем уборку!
— Будь она неладна! — проворчал санитар, но послушно взялся за веник.
Третий лазаретный (а вместе с ними и второй, и первый) Иван Павлович, Сверчок и Женя привели в порядок под самый вечер. Устали сильно, но всех грело одно ожидаемое дело — сходить на почту и отправить письмо адресату.
Глушаков обошёл состав, кивнул:
— Молодцы, господа. За день управились! Я думал — дольше будет. По такому поводу час свободный, отдыхайте, но далеко не разбегайтесь. К ужину будьте в депо.
— Пойдём на почту, — тут же оживился Сверчок. — Да скорее! Пока не закрыли. Надо узнать про Липовку, адрес проверить.
— Верно, — кивнула Женя.
На станционной почте, за деревянной стойкой, сидел старик — почтальон с седыми бакенбардами и усами, желтыми от табачного дыма.
Иван Палыч кашлянул, привлекая внимание:
— Добрый вечер. Нам бы узнать, где село Липовка. Хотим письмо отправить.
— Липовка? — переспросил старик, подслеповато прищурившись. — Липовка-то недалеко будет, верст двадцать. А что за письмо?
Доктор протянул конверт.
Почтальон взял синим от чернил пальцами конверт, прочитал адрес, удивленно поднял брови:
— Ковалёва? Ольга? Да зачем туда писать, коли она здесь, в депо работает! Чинит ваш санитарный поезд, небось, прямо сейчас молотком стучит.
— Здесь? — хором воскликнули спутники.
— Ну да. Она сама то из Липовки, но ездит сюда. Так что удачно вы зашли.
— Работает в депо? Кем? — спросил Иван Павлович.
Старик пожал плечами:
— Слесарь она, помощница в ремонтной бригаде. Девка крепкая, с инструментами управляется, как мужик. Хотя по ней и не скажешь — красивая, что глаз не отвести! Работает день и ночь, говорят, от тоски спасается. — Он посмотрел на конверт. — Это письмо ей? От кого?
— От Федора Травина, — ответил Иван Павлович.
— Надо же! Жених ее! Так вы сами отнесите! Она так обрадуется! Каждый день ко мне заглядывает, все спрашивает — нет ли весточки? А тут вы.
Иван Павлович замялся — понимал, что вместе с письмом принесет еще одну весть, не радостную, горькую.
— Нужно отнести, — шепнула Женя, тоном, не терпящим возражений.
Доктор и сам это понимал.
— Хорошо. Отнесем.
Холодный ветер пробирал до костей. Трое шли по запасным путям, вдоль санитарного поезда, в сторону депо. Вдалеке лаяла собака.
Иван Палыч было хмурым. Евгения, кутаясь в платок, шагала рядом, её глаза, обычно живые, были теперь полны тревоги.
— Эх, не дело это, не дело… Как ей сказать? — все не умолкал Сверчок.
Депо раскинулось вокруг: приземистые кирпичные здания с закопчёнными стенами, ржавые рельсы, заваленные углём, деревянные сараи.
У путейца довольно быстро узнали где можно найти Ольгу. Над ее мастерской торчала жестяная труба, выпуская слабый дымок. Фонари, подвешенные на столбах, мигали, отбрасывая пятна света на груды досок и старых шпал.
Иван Палыч шёл молча, думая о Фёдоре, которого оперировал Завьялов.
«Кровотечение… — мелькало в голове. — Война, нехватка ниток, усталость врача. Такое бывает…» — Словно бы выискивая оправдание случившемуся думал доктор.
Подойдя к дверям мастерской — тяжёлым, деревянным, с облупившейся краской — они услышали голоса. Сквозь щель пробивался свет керосиновой лампы, и доносился низкий, уверенный голос… Завьялова.
Все переглянулись. Он то что тут делает?
Прильнули к двери, вслушиваясь.
— Оля, послушай, Фёдор твой жив-здоров, я его спас, — произнёс Завьялов. — Пуля в грудь попала, да, страшное конечно ранение, но я зашил, как надо. Тонко сработал. А он, дурень, сбежал, бросил тебя. Видать, не так уж и любил.
— Какого… — выдохнул Сверчок.
Но Женя сразу же отвесила ему затрещину, показав — молчи!
— Сбежал? — раздался женский голос, полный боли. — Как…
— Вот так, Олечка. Бывает и такое.
— Не может быть!
— Может, Олечка, может. Он сам мне лично говорил. Что нашел одну девчину в Москве. Я ему говорю — одумайся, у тебя такая девушка красивая — он же мне фотокарточку твою показывал. А он ни в какую — разлюбил говорит. А я бы, Оля, не сбежал. Меня бы целовать надо было, и ждать, как ты его ждала.
Раздался едва слышный всхлип.
— Брось тосковать, Оля. Я тут, рядом. И я лучше Фёдьки твоего дурака, поверь.