Евгения, услышав, ахнула, прикрыв рот.
Иван Палыч и сам уже едва держался. Вот ведь подонок…
— Иди сюда, Олечка, обниму тебя, приласкаю…
Иван Павлович ударом ноги распахнул дверь и ворвался в мастерскую.
Мастерская была тесной: верстаки завалены инструментами, в углу тлела печка, керосиновая лампа бросала дрожащий свет на стены. Ольга, в рабочем фартуке, с молотком в руке, стояла у верстака, её лицо было бледным.
«И в самом деле симпатичная», — успел мельком отметить про себя Иван Павлович.
Завьялов, в расстёгнутой шинели, замер, увидев ворвавшихся. Увидеть здесь своего коллегу он явно не ожидал. Иван Палыч, с письмом в руке, шагнул вперёд, его глаза горели:
— Завьялов, паскуда, хватит лгать! — глаза доктора горели от ярости.
— Что ты тут… что вы тут…
— Почему правду не расскажешь? — прорычал доктор.
— Какую еще правду?
— Ольга, Фёдор не сбежал, — повернулся к девушке Иван Павлович. — Не слушайте этого… подонка! Парень ваш… Он умер. От кровопотери. На твоём столе, Степан Григорьич!
Ольга ахнула, её молоток звякнул о пол, глаза наполнились слезами. Евгения подскочила к девушке, принялась утешать.
Окончательно растерянный Завьялов отступил к верстаку, его лицо покраснело, усы дрогнули:
— Обвиняете меня в чём-то, Иван Палыч? — Его голос был резким, но в глазах мелькнула паника.
— Во лжи! — отрезал доктор, швырнув письмо на верстак. — Ольга, мы нашли это в третьем лазаретном вагоне, под обшивкой. Твоё письмо Фёдору. Он не сбежал, он умер, а Завьялов спрятал письмо, даже не отдав его получателю!
Ольга, дрожа, взяла конверт. Прочла первые строки — «Милый мой Фёдор» — и разрыдалась, осев на пол.
Завьялов, стиснув зубы, шагнул к Ивану Палычу, его кулаки сжались:
— Ты на что намекаешь? Я обвинять себя не позволю! Фёдор… да, умер, но я сделал всё, что мог! Ниток не хватало, война, чёрт возьми! А ты мне тут морали читаешь?
— Морали? — рявкнул Иван Палыч, не отступая. — Ты Ольге голову морочишь, врёшь, что Фёдор сбежал, да ещё намёки строишь, чтоб она тебя ждала! Подло это, Степан Григорьич!
Ольга, всхлипывая, подняла голову, её голос дрожал:
— Зачем?
Завьялов, багровея, рявкнул:
— Да пожалел я тебя, дура! К чему тебе знать, что он сгинул? Лучше бы меня слушала, я б не бросил!
Сверчок, не выдержав, кинулся к нему, но Иван Палыч перехватил его:
— Стой! Не лезь! — и сам сжал кулаки, шагнул ближе к Завьялову.
Завьялов, оскалившись, толкнул Ивана Палыча в грудь:
— Ну, давай, Петров, раз такой праведник! Ударишь?
Евгения крикнула:
— Прекратите, оба! Вы чего тут удумали?
Но напряжение росло.
Завьялов толкнул Ивана Палыча в грудь, рыча:
— Ну, давай, раз такой смелый! Давай!
И первым же и атаковал. Прямой удар, крепкий, но не умелый.
Иван Павлович оказался ловчее — перехватил запястье противника. Завьялов рванулся, но не смог высвободиться из захвата.
— Дай ему, Иван Палыч! — в азарте воскликнул Сверчок.
Второй удар — и вновь мимо.
А вот третьего раза уже не случилось. Иван Павлович оттолкнул противника и сам тому вмазал, прямо в скулу. Завьялов взвыл.
— Вот ведь гад! — выдохнул он, явно не ожидая такого поворота.
И рванул к двери.
Останавливать его Иван Павлович не стал — пусть трусливо бежит.
Мастерская затихла, только треск печки и всхлипы Ольги нарушали тишину. Иван Палыч, тяжело дыша, вытер кулак о шинель, повернулся к Ольге. Она сидела на полу, сжимая письмо, её чёрные косы растрепались, глаза краснели от слёз. Евгения, гладя её по плечу, шептала:
— Оля, милая, не плачь.
Иван Палыч присел рядом.
— Ольга, простите нас пожалуйста, что вот так вот… Но по другому мы не могли. Правда порой горькая бывает, но…
— Спасибо, вам… — подняв взгляд, ответила Ольга. — За правду. Я его ждала, письма писала, а ответа все нет. А когда этот пришел, — она кивнула на распахнутые двери, — и начал говорить, что он другую нашел… я думала тут же и умру от горя и предательства. Спасибо, что сказали.
Они распрощались — больше говорить было не о чем. Да и не хотелось. Вышли из мастерской. Нужно было возвращаться в санитарный поезд, в чьих недрах открылась такая тайна. Сколько их еще было?
Завьялов стоял на улице. Темная морозная ночь окутала округу, но хирургу холодно не было. Напротив, всего распирала огненная ярость и злость. Еще и ушибленная скула саднила.
— Вот ведь гад… вот ведь… — шептал он, всматриваясь куда-то во мрак. — Гаденыш! Я тебе за свой позор… я тебе…
В руке что-то блеснуло.