Санитары стихли.
Завьялов, затянувшись папиросой, выпустил дым и хмыкнул, глядя на доктора:
— А вот я, Иван Палыч, своего пациента все же вытащил. Живёхонек, шутит уже. Не то что твои… — он сделал паузу, ухмыляясь, — ну, не всем же быть героями, правда? По разному бывает.
Иван Палыч промолчал, лишь бросил взгляд на второго хирурга, полный сдержанной злости.
Глушаков, нахмурившись, холодно посмотрел на Завьялова, его усы дрогнули.
— Степан Григорьич, — голос начмеда был ледяным, — твой поручик с пустяковой раной пришёл. Пуля навылет, кость не задета. Кожу поцарапало. Тут и фельдшер бы справился. Не трынди, не на базаре.
Завьялов поперхнулся дымом, его лицо покраснело, но он лишь пожал плечами, пробормотав:
— Ну, всё ж жив, не то что…
Он замолчал под тяжёлым взглядом Глушакова.
— Работай, Степан, а не языком мели, — буркнул начмед. — А ты, Иван Палыч, отдыхай. День тяжёлый будет.
Иван Павлович вернулся в перевязочный — и сам не знал зачем. Наверное, просто чтобы не находится рядом с Завьяловым. Но едва вошел, как тут же замер.
Койка Гладилина пуста.
— А где Гладилин? — спросил он у санитарки.
— Да он… покурить, наверное, вышел, Иван Палыч, — пробормотала та, пожав плечами. — В тамбур пошёл, сказал, душно ему.
Иван Палыч, не теряя ни секунды, бросился к выходу. Холодный воздух ударил в лицо, когда он выскочил в тамбур вагона. Там, в полумраке, стоял Гладилин, уже в шинели, сжимая узелок с пожитками. Его лицо, бледное, с мокрым от пота лбом, было напряжённым, глаза метались к двери, ведущей на платформу. Он явно собирался бежать.
Услышав шаги, Гладилин обернулся, рука дёрнулась к карману, но, узнав доктора, он замер, как загнанный зверь.
— Вы что, с ума сошли⁈ — рявкнул Иван Палыч, шагнув ближе, — куда собрались?
Гладилин, сглотнув, отступил к двери, его забинтованная рука дрожала.
— Нельзя мне тут, доктор, — хрипло ответил он. — Вы сами знаете почему. Опасно.
— С такими ранами вы не дойдете. Следующая станция — глушь, деревня на три дома. Замёрзнете в сугробах, кровью истечете. Пропадете.
Гладилин, стиснув зубы, посмотрел на доктора, в его серых глазах мелькнула смесь отчаяния и недоверия.
— А здесь остаться — верная смерть, — буркнул он. — Жандармы Арбатова меня вмиг скрутят. Вы же видели… татуировку. Другие тоже могут увидеть.
Иван Палыч, выдержав паузу, шагнул ближе, его голос стал тише, почти шёпот:
— В таком случае… Сойдите через одну станцию. Там узел крупный, толпа, базар. Затеряться проще простого.
Гладилин замер, его взгляд впился в доктора, ища подвох.
— Ловушка это, доктор, — процедил Гладилин, сжимая узелок. — Вы меня жандармам сдадите, как только нога моя на платформе будет. Сами время только хотите таким способом выиграть.
Иван Палыч покачал головой:
— Вот поэтому я и не хочу занимать ничью сторону. Если у тебя нет доверия к тому, кто спас твою жизнь, то о чем еще можно вообще говорить?
Тишина повисла в тамбуре, прерываемая лишь скрипом рельс и далёкими голосами санитарок. Гладилин, тяжело дыша, смотрел на доктора, его рука с узелком дрожала, а глаза метались между дверью и Иваном Палычем. И он все никак не мог сделать правильный выбор.
Глава 18
В Великих Луках, наконец, сошли Арбатов с жандармами, передав надоевшие «харьковские сокровища» представителям власти. На этот раз — настоящим. Глушаков откровенно этому радовался, да и осунувшееся за последнее время лицо коменданта озарилось улыбкой. Как заметил Трофим Васильевич — «баба с возу — кобыле легче». У руководства санитарного поезда хватало и своих обычных забот.
Радовался, откровенно говоря, и доктор Петров. Сгинул, растворился в ночи большевик Сергей Сергеич Гладилин — товарищ Артем, тайну которого знал лишь один доктор. Не выдал, и не подался на уговоры… Иван Палыч давно уже для себя решил — чтобы жить, не считая себя поддонком, нужно лишь честно делать свое дело, столь необходимое для многих обездоленных людей.
Раньше была больница, нынче — санитарный поезд… Призвание? Несмотря на высокое слово… может быть, и так.
В Резекне приняли последних раненых, сборных изо всех военно-полевых госпиталей фронта. В этот раз поезд из-за известных событий припозднился — не все дожили, дождались. Так что «тяжелых» нынче было мало — что вовсе не означало меньше забот. Разве что операционный вагон был по большей части пуст, что же касается всего остального…
Перевязочный вагон набили под завязку (нынче именно эти раненые считались «тяжелыми»), не пустовал и изолятор — тиф и даже подозрение на холеру, слава Богу, оказавшиеся беспочвенными.