Пять копеек — за два десятка, вообще-то… — неприязненно подумал Иван Палыч. Это даже он знал, некурящий…
— А вы что не берете, господин доктор?
— А он у нас не курит. Здоровье бережет!
Завьялов расхохотался и сделал первый ход.
— А мы — так!
— А я — вот… Кушайте, Степан Григорьевич, на здоровье!
Здороваясь, мимо прошли санитары — Харлампиев и Сверчок. За ними — фельдшер Никешин, как всегда, с книжкой под мышкою. Видать, собрались пораньше на ужин, перед дежурством.
— О, господин Харлампиев, наше вам! — повернувшись, заулыбался поручик. — Купили свои газеты? Успели? Ну, и слава Богу.
Дернув шеей, он тут же обратился к Сверчку:
— Федор Прокофьич! Сигареточку?
— Ну-у… коли не жаль… — Сверчок даже смутился, чего обычно за ним не водилось. Но тут — господин офицер сам предложил… со всем уважением!
— Бери, бери! Обещал же… О! Антон, наше вам нижайшее! Ну, что там, всего Достоевского прочли? Как там Сонечка Мармеладова?
— Я вообще-то сейчас «Бесов» читаю…
— «Бесов»? Ужас какой!
Сестер милосердия Кобрин тоже не пропустил — немного погодя те как раз пошли на ужин:
— Пелагея Демидовна! Серафима Петровна! Рад вас видеть! Очень рад. Чем там сегодня потчуют? Овсяной кашей? Ах, еще и яйца? Шарман! Ох, Евгения Марковна… вы прямо, как солнышко! Как там у Блока? Или у Северянина? Эх, уже и помню… А вы? Вы-то помните, душенька?
— Да уж и не знаю, — замедлив шаг, растерянно заморгала Женечка. — Есть ли у Северянина что-то про солнышко… или у Блока…
— Ну а как же? — передвинув шашку, поручик расхохотался. — Мороз и солнце, день чудесный!
— Так это же Пушкин!
— Что вы говорите?
— Да ну вас, Леонид Андреевич… Иван Палыч! На ужин идете?
— Да, да! Сейчас…
Уходя, доктор покосился на игроков:
— А вы что же не идете?
— Успеем еще, — хохотнув, Завьялов передвинул шашки. — Ну, что, господин хороший? Кушайте-ка теперь вы!
А, может, он просто хороший человек, этот самый Кобрин? — шагая вслед за сестричками, подумал вдруг Иван Палыч. Просто очень уж дружелюбный… и даже в чем-то навязчивый. Но, ведь бывают же и такие люди! И кто сказал, что это плохо? Кто…
О, опять болтает с Женечкой! Та смеется… Нет, ну каков фрукт? Конечно, до них обоих нет никакого дела, но… Почему-то неприятно как-то! Чутье какое-то? Может быть. Оно обычно не подводило. Скорей бы уж Москва. Ну да, всего-то ничего и потерпеть осталось господина поручика… А Завьялов-то, Завьялов! Гоголем ходит. Распушил хвост… с-спаситель…
После ужина Женечка нагнала доктора в тамбуре:
— Иван Палыч! Ну, подождите же.
— Да, Евгения Марковна? — обернулся доктор.
— Мария Кирилловна хочет с вами поговорить… конфиденциально.
— Как-как? — не на шутку изумился Иван Палыч.
— Именно так она и сказала! — голос сестрички звучал загадочно и как-то тревожно. — Мария Кирилловна ждет вас в перевязочном вагоне. У Ефима Арнольдовича…
Ефим Арнольдович, к слову сказать, уже шел на правку, но еще был слишком слаб, чтоб исполнять свои прямые обязанности, хотя и неоднократно порывался. Заботы администратора нынче легли на плечи Глушакова… ну и еще помогал комендант.
— В перевязочном… что ж… Спасибо, Евгения…
Мария Кирилловна встретила доктора у медотсека, занятого Ефимом Арнольдовичем. Белые простыни, узорчатые занавески, вышитые салфетки. Уют! Что ж, все княжны умели работать руками. Даже в Смольном институте благородных девиц учили шить, готовить, солить огурцы, делать наливки и все такое прочее. И это было правильно.
— Я… я не знаю, как и начать, уважаемый Иван Павлович… — негромко произнесла княгиня, явно растерявшаяся.
— Что-то беспокоит? — спросил доктор. — По здоровью?
— Нет, со здоровьем, славу богу, все в полном порядке, — начала Шахматова и вновь смутилась.
— Это я посоветовал обратиться к вам, — Ефим Арнольдович приподнялся на койке. — Знаете, к Глушакову или к Сидоренко — было бы уже официально… А мы пока не знаем, что да как. Одни лишь догадки… Мария Кирилловна, скажи! Не томи!
— Речь идет об одном из наших раненых. О поручике Кобрине.
— Так-так! — насторожился доктор. — И что Кобрин?
— Вы видели его шрам на левой щеке? — княгиня посмотрела доктору в глаза. — Что скажете, как хирург?
— Шрам давний, — покусал губу Иван Палыч. — Я, честно говоря, и не присматривался. Может, осколок когда-то зацепил… или клинок…
— Вот-вот, господин доктор! Клинок! — сестра милосердия повысила голос. — Это след от удара студенческой шпагой! Студенческие дуэли — традиция старых немецких университетов. Я видела много таких… и, поверьте, знаю, о чем говорю.