Сверчок почесал затылок.
— Все равно не сходится. Его же ранили! немцы ранили! А двоих в грудь смертельная пуля нагнала. Свои что ли стреляли по нему и его бойцам?
— Ранили! — хмыкнул доктор. — Простая царапина. А солдаты…
Иван Павлович вдруг задумался. Задумчиво повторил:
— А двоих в грудь смертельная пуля нагнала т в самом деле… С одного пистолета… Твою мать!
— Иван Павлович, вы чего ругаетесь?
— Сверчок, неужели ты не понял как все произошло?
— Пока нет, — растерялся санитар.
— Если честно я и сам только сообразил, голова дырявая! Кобрин сам себя подстрелил, чтобы на поезд попасть. И тех двоих… Это он их, чёрт возьми, из своего «Парабеллума» убил!
Сверчок округлил глаза.
— Как это… сам себя? Да кто ж так рискнёт?
Иван Палыч вытер пот со лба, его лицо побледнело от ужаса.
— Хитро, Леонид Андреевич, дьявольски хитро. Солдат — в грудь, почти в упор, чтобы ничего не смогли сказать. А у самого — царапина в бедре. Знал, что с такой раной выживет, врачи его подлатают, и на поезд его возьмут. Раненый офицер, кто заподозрит? — Доктор стиснул кулак, его голос дрожал от ярости. — Он их убил, чтобы замести следы. Может, они знали про него, или просто свидетели были. А может просто, чтобы в количестве затеряться — мол, целым отрядом попали под обстрел, ребят убило, а ему повезло. В суматохе войны кто разберёт? Вот ведь гад!
— Иван Палыч, это ж… зверство какое. И всё ради чего? Чтобы станции снимать?
— Ради этого самого, — кивнул доктор. — Фотоаппарат, «Leica» эта… Он мосты снимает, эшелоны, укрепления. Для немцев. Любая информация сейчас важна. Всё спланировал, гад.
— И что теперь, Иван Палыч? Сдадим его?
— Говорю же, прямых улик нет. Прижать его нужно. Шпион в поезде — как зараза в изоляторе. Один неверный шаг, и всем нам конец. Помни, что у него при себе личное оружие имеется — пистолет «Парабеллум». осторожными нужно быть.
— Думаете, стрелять будет? — одними губами прошептал Сверчок.
— Он в людей стрелял уже, так что не сомневайся. Понадобиться — будет. Пока будем следить за этим Кобриным. А я переговорю с Глушаковым.
— О чем это вы собрались говорить с Глушаковым? — раздался вдруг голос Завьялова.
Сверчок и Иван Павлович одновременно обернулись.
— Степан Григорьевич… Здрасьте! — произнес от неожиданности Сверчок.
— О чём это вы шепчетесь, а?
Хирург вышел из тени. Встал у стены, скрестив руки, с привычной ухмылкой, но в голосе сквозила настороженность.
— Что это там у вас, Сверчок? Гармошка Кобрина?
Иван Палыч успел спрятать «Leica» за спиной, но как выкрутиться сейчас из возникшей ситуации не представлял ни малейшего понятия. Нельзя допустить, чтобы Завьялов, что уже ходил в друзьях Кобрина, рассказал ему о случившемся. Тогда все будет пустое. Кобрин уйдет на дно и достать его уже будет невозможно.
Спас Сверчок.
— Да я, Степан Григорьич, вот, починить хотел! У поручика меха отходят на инструменте, жаловался он, — выпалил он. — Думал, подлатаю, песню спеть к утру, «Комаринскую»! Да не успел, — Сверчок выдавил улыбку, потирая веснушки. — А Иван Палыч вот вошел, увидел… Сказал, что чужое я взял.
Сверчок зыркнул на доктора и незаметно подмигнул. Иван Палыч, вдруг все поняв, театрально стиснул зубы, бросил на санитара суровый взгляд и рявкнул:
— Вот именно! Фёдор Прокофьич, кто ж тебя просил чужое брать без спросу? Совсем стыд потерял? — Он шагнул ближе, загораживая Сверчка от Завьялова. — Прости, Степан Григорьич, не уследил за ним. Вернём гармошку, как было.
Завьялов, затянувшись, выпустил дым в лицо доктору и хмыкнул:
— Песню, значит, спеть? Ну-ну, Сверчок, ты прям запевала. А ты, Иван Павлович, за своими санитарами следи лучше, а то они у Кобрина и «Парабеллум» починить решат. — Его взгляд скользнул по гармошке, затем по лицу Ивана Палыча. — Мой пациент, мой друг. Не лезьте к нему, ясно? Ишь, гармонисты нашлись.
«Друг, — подумал доктор. — Знал бы ты, кто твой друг — первым от него открестишься».
— Сверчок, верни инструмент на место.
Санитар поспешно утащил гармонь. Завьялов проследил за ним, удовлетворенно кивнул, пошел вперевалочку прочь.
Как только он скрылся в проходе, Сверчок облегченно выдохнул.
— Чёрт, Иван Палыч, чуть не попались! Хорошо я выкрутился, а? — Он ухмыльнулся, но голос дрожал.