— Выше всяких похвал, — кивнул доктор. И достал из-за спины фотоаппарат. — Теперь только нужно обратно это спрятать. Впрочем, не сейчас. Пойду к Глушакову, так сказать с имеющимися уликами. А ты тут пока поблизости будь. Штуку эту нужно будет еще обратно положить.
В последнее время штабс-капитан Глушаков ночевал в штабном вагоне — дел было невпроворот и он часто засиживался за бумагами допоздна. Вот и сейчас он был там. Растянувшись на раскладушке, спал. Под рукой на шкафчике — какие-то акты и карточки. Даже во сне Трофим Васильевич бубнил про какие-то сверки и незаполненные бланки.
Иван Палыч, прикрыв за собой дверь, шагнул к раскладушке. Будить начмеда не хотелось, — устал человек, на износ работает — но выбора иного не было.
— Трофим Васильевич!
Сон Глушакова был чуток и начмед тут же открыл глаза.
— Иван Павлович? Что-то случилось? Вид у тебя, будто покойника увидел.
Доктор присел на скрипнувший стул.
— Трофим Васильич, беда. Выслушайте. Кобрин, поручик из лазарета, помните его? Так вот, есть подозрения, и не без основательные, что он — шпион. Немецкий. Мы со Сверчком в его гармошке фотоаппарат нашли. «Leica», компактный, с киноплёнкой. Для съёмок тайных — станции, мосты, эшелоны. Вот, смотрите.
Он протянул устройство. Глушаков внимательно его оглядел.
— Фотоаппарат? Шпионский? Вот это вот маленькая штука? Ты серьёзно, Петров? — Он кашлянул, потирая висок. — Это ж… как такое возможно?
Иван Палыч рассказал все — и про шрам, и про одинаковые ранения у солдат, с которыми поступил Кобрин, и про вещмешок, и про гармонь. Глушаков слушал внимательно и молча, только хмурился с каждым мгновением все сильней и сильней.
— Чёрт… — выдохнул он, когда рассказ был окончен. — Это ж… прямо под носом у нас.
— Может, Трофим Васильич, сдать его на ближайшей станции жандармам?
Глушаков, покачав головой, встал и подошёл к окну, где сугробы мелькали в темноте. Его голос стал тяжёлым:
— Не выйдет, Иван Палыч. Пока не выйдет. Следующая остановка — только через два дня. Приказ пришёл: пропустить крупные военные составы и бронепоезда по основной линии. Все санитарные поезда идут с задержкой, еле ползём. Кобрин за это время все улики уничтожит — плёнку спалит, гармошку выкинет. А то и нас с тобой… — Он замолчал, глядя на доктора. — Сам понимаешь, с «Парабеллумом» он опасен. Да и спрыгнуть в любой момент может с поезда.
— Что тогда делать, Трофим Васильич? Смотреть, как он по вагонам шарит?
— Не смотреть, Иван Палыч, а следить. Каждое движение его. Но без шума. Конечно, охота ему прямо сейчас руки скрутить да как следует намять бока. Но он военный, поручик. Еще и на язык подкованный. Он тут такую песню споет военной прокуратуре, что мы сами под суд вместо него пойдем. За самоуправство. Видал сколько у него друзей по поезду? И ведь многие даже с санитарного поезда не в нашу правду поверят, а в его. К каждому подход нашел. Признаться, я и сам поддался его влиянию. Любезный такой, учтивый. Зараза! Так что — следим. Выждать два дня нужно, а уж там…
Он сжал кулаки, демонстрируя что сделает со шпионом. Иван Павлович на это лишь пожал плечами — имелись сильные сомнения, что Кобрина получится просто так словить.
Утро началось неспокойно.
— Книга пропала!
У своей кровати стоял фельдшер Никешин и растеряно разводил руками.
— Была, а теперь нет, — произнес он, кивая на тумбочку.
— Антон, какая книга? — спросила Евгения.
— «Бесы» мои, Достоевского! Я точно на тумбочку клал, перед сном читал! А теперь ее тут нет. Кто-то украл, господа, украл!
Нехорошие слова привлекли зевак, на шум начали стягиваться люди. Разбуженные криком, зашевелились на койках раненные.
— Антон, может, завалялась где? Под койку загляни, — попыталась успокоить фельдшера Женя. — Трясло ночью, вот и упала. Я сама сегодня заколку искала, а она укатилась под кровать.
Никешин фыркнул, но заглянул.
— Нет там ничего! Украли!
В вагон вошёл комендант Сидоренко. За ним — Глушаков. Заглянул и Иван Павлович, привлеченный столпотворением.
— Что за шум, Антон? — спросил Сидоренко, оглядывая собравшихся.
Никешин, покраснев, повернулся к нему.
— Трофим Васильич! Книгу украли, «Бесы»! Я за неё в Резекне три рубля отдал!
Глушаков, потирая усы, бросил взгляд на Ивана Палыча, стоявшего в стороне. Доктор молчал, но его глаза метались к койке Кобрина, где поручик, уже проснувшись, сидел с привычной улыбкой, поправляя рыжие усы.
— Уверен, что украли? — спросил Сидоренко.
— Уверен, — выдохнул Никешин.
— Ну дела… — тяжело вздохнул комендант. — Еще этого нам не хватало. Кто-нибудь что-нибудь видел? Слышал?