Все молчали. Опираясь на трость, подошел Кобрин, громко сказал:
— Господа, воровство — это конечно же не хорошо, серьёзное обвинение, тем более в такое время. Раз такое дело, надо у всех проверить. Может, кто нечаянно взял, а? — Его взгляд скользнул по вагону, задержавшись на Сверчке, который возился с бинтами в углу.
Завьялов, стоявший у входа с папиросой, встрепенулся:
— Ага, проверить. Александр Иванович, начните со Сверчка. Он вчера по чужим вещам шарил, вон гармошку Кобрина таскал. Поди, и книжку прихватил, запевала наш.
Все невольно обернулись на Сверчка. Память о воровстве тушенки была еще свежа.
Санитар, услышав своё имя, выпрямился, его веснушки вспыхнули, глаза округлились:
— Я? Книгу? Да не брал я ничего, Степан Григорьич! Чтоб мне провалиться! Гармошку брал, каюсь, починить хотел, но даже только взять не успел, мне Иван Павлович велел вернуть, я так и сделал. А «Бесов» этих ваших сроду не трогал! Нет любви у меня к чтению.
— А и не надо любить читать, чтобы книгу стащить. Антон говорит, что за три рубля книжицу купил? Ну вот, на базара можно легко полцены взять, полтора рубля — тоже деньги.
Вот ведь… Иван Палыч стиснул кулаки. Какие тут «Бесы» Достоевского? Тут вот настоящие собрались! Понятно было, что Сверчок ничего не брал, а воровство с книжкой — уловка, чтобы внести смуту. Это понял и Глушаков, поглядывающий то на Ивана Павловича, то на Кобрина.
— Иван Павлович, — обратился Сидоренко. — Так было? Сверчок гармонь брал поручика?
— Он не брал… то есть брал, но не воровал… — попытался объяснить доктор. Но как объяснить так, чтобы и сам Кобрин не догадался? Вот ведь задачка!
— Александр Иванович, — вступил в разговор Глушаков. — Тут такое дело…
— Трофим Васильевич, подожди, сам же видишь что твориться! — распалялся Сидоренко.
Глушаков попытался ущипнуть его за локоть, чтобы отвести в сторону на приватный разговор, да не успел. Комендант подошел к койке Сверчка, перевернул подушку. И обнаружил там пухлый томик «Бесов».
— Твоя книжка? — обратился он к Никешину.
— Моя! — обрадовался тот. — Вот, тут на первой странице моя подпись имеется!
Он раскрыл книгу, показывая закорючку.
— И еще уголок был загнут на сто пятой странице!
Показал и уголок.
Отвертеться было невозможно. Все обратили вопросительные взоры на Сверчка. Тот едва не плакал.
— Да что же это… не брал я… Да как… не брал я! Клянусь, не я это! Подкинули!
— Подкинули! — хмыкнул Некшин. — Как же! Фёдор Прокофьич, не нужно тут при всех врать! Смотреть противно. Что, не могли просто попросить? Я бы дал, мне не жалко. Воровать то зачем? Или интернатовское детство решили вспомнить?
Обычно тихий Никешин сейчас был зол и даже раскраснелся — было видно, что ситуация задела самые глубокие его чувства.
— Я не брал!
— Фёдор Прокофьич, как это у тебя оказалось? — холодно спросил Сидоренко.
— Не знаю, Александр Иванович! Вчера не было, клянусь! Я только гармошку… — Он осёкся, взглянув на Ивана Палыча, боясь проговориться.
Кобрин, опираясь на трость, мягко сказал:
— Бывает, Фёдор Прокофьич, рука дрогнет, возьмёшь чужое. Но признайся, легче будет.
Завьялов, хохотнув, ткнул папиросой в сторону Сверчка:
— Ну, запевала, спел свою «Комаринскую»?
Иван Палыч сжал кулаки и даже шагнул в сторону Завьялова, чтобы вмазать тому как следует, но незаметным движением его остановил Глушаков. Шепнул:
— Не сейчас.
Сидоренко, хмурясь, повернулся к Глушакову:
— Трофим Васильич, что с ним делать? То он тушенку ворует, то теперь вот книги. Опять суд коллективный устраивать? Не помогает он, как мы видим. Настоящему суду предать придется.
— Александр Иванович, не горячись, — шепнул ему Глушаков. — С судом повремени. Сверчка давай… за провинность посадим на вахту в кухонный вагон, пусть картошку чистит и кастрюли моет. Все-таки книга не такая дорогая вещь, чтобы за нее по всей строгости закона спрашивать. Да и не нужно откидывать версию, что ему книгу и в самом деле подкинули.
Сидоренко удивленно глянул на Глушакова.
— Поверь, знаю что говорю, — с нажимом ответил тот.
— Ну хорошо, — нехотя согласился Сидоренко. — Сверчка — на вахту. А вы, — он окинул людей, — расходимся. Не на что тут больше смотреть. И личные вещи прошу тщательней охранять, чтобы подобного не повторилось.
Все стали нехотя расходиться. Лишь Кобрин подошел к Завьялову и начал с ним о чем-то вполголоса беседовать. Хирург при этом довольно заулыбался.
— Спелись, — шепнул Иван Павлович Глушакову.