— С Завьяловым что ли?
— Ага, с ним самым, шайтан его возьми! Злой он, этот Забялов… Оның қойлары жесін! (Пусть его бараны съедят!)
«Интересно… С Завьяловым значит ходил. Понятно».
Иван Павлович хотел спросить еще про Завьялова, но не успел — по коридору прокатился жуткий крик.
Крик Евгении Марковны эхом разнёсся по вагонам, заглушая стук колёс и гудение печи. Иван Палыч вздрогнул. Никогда еще ему не приходилось слышать такого душераздирающего крика. Стало сразу понятно — что-то случилось.
Выскочив из лазарета, задевая койки, доктор пробежал по коридору. За ним уже спешили Глушаков, Сидоренко, Завьялов и раненые, способные двигаться.
Повар, вытирая руки о фартук, стоял в тамбуре кухонного вагона, его лицо было белее снега за окном. Рядом с ним, прижав руки к лицу, дрожала Евгения Марковна.
В тамбуре, на холодном железном полу, лежал Сверчок. Лежал так, будто решил вздремнуть. И только его гимнастерка уже успела пропитаться кровью, что сочилась из горла. Шея была перерезана — глубокий, ровный разрез, из которого всё ещё сочилась кровь, растекалась лужей, блестя в тусклом свете фонаря. Рядом валялся кухонный нож. Глаза парня, широко открытые, застыли в ужасе.
— Фёдор… Фёдор Прокофьич… — всхлипывала Евгения. — Я за водой пошла… а он… вот так…
Завьялов, протолкавшись вперёд, опустился на колени рядом с телом. Проверил пульс.
— Мёртв, — коротко бросил он, вытирая руки о гимнастерку. — Зарезали. Чисто, одним ударом.
Иван Палыч, замерев, смотрел на Сверчка, и не мог поверить в случившееся. Как это… ведь сегодня же видел его живым. Тот был весел, радовался, что попал на кухню. А теперь…
— Кто был здесь еще? — рявкнул Глушаков. — Кто что видел?
Но все лишь молчали.
Подошел Сидоренко. Увидев мертвого Сверчка, грязно выругался.
Подошел и Кобрин. Глянул на тело, нахмурился.
— Ужасно, господа, — тихо сказал он. — Фёдор Прокофьич… кто ж мог тебя так? Может, кто чужой на поезд пробрался?
— Не чужой, свой! — внезапно прорычал Завьялов, поднимаясь с корточек. И вдруг повернувшись к толпе, истошно закричал: — Хватай Никешина! Хватай убийцу!
Глава 20
— Я — убийца? — губы Никешина дрожали, волосы топорщились, словно шерсть на холке у волка. — Я — убил Федора? Из-за книги? Да вы… вы с ума, что ли, все посходили? Вы это вообще, всерьез? Бред какой-то! Кто видел? Завьялов? Так ведь, гад, врет! Ну-у-у… господа-а-а…
— Спокойно, Антон, — Иван Палыч ответил за всех, положив руку на плечо молодого коллеги. — Спокойно. Без эмоций.
— Да как же спокойно-то? — в отчаянье встрепенулся фельдшер. — Убийцей объявили — надо же! Сиди теперь здесь, жди… неизвестно, чего. Расстрела? Каторги?
Как подозреваемого, Никешина сразу же поместили под арест в свободное купе вагона для инфекционных больных, о чем громко распорядился Глушаков.
События сии — и жестокое убийство санитара, и арест предполагаемого преступника — конечно, не остались тайной ни для кого. Кто уж там разболтал — Завьялов, Кобрин, Женечка — бог весть, но весь эшелон гудел, как растревоженный улей. Обсуждали взахлеб, еще бы…
— Ты, Антон, зла на нас не держи, — комендант Сидоренко посмотрел парню прямо глаза. — Почему убили Сверчка, и кто настоящий убийца — мы все догадываемся. Можно сказать, знаем…
— Эх, Иван Палыч, — перебивая, покачал головою начмед. — Кабы ты раньше нам все рассказал про Кобрина. Поделился б своим сомнениями… Да, понимаю, понимаю, не мог — слово чести…
— Кобрин? Причем тут Кобрин? — фельдшер удивленно переводил глаза с одного на другого. С Глушакова на Сидоренко, с Сидоренко — на доктора, с доктора — опять на начмеда. — Э-э… господа, постойте-ка! Так вы меня не… Тогда зачем…
— Так надо, — сверкнув единственным глазом, строго промолвил Трофим Васильевич. — Посиди покуда, Антон… Пока мы истинного убийцу не выловим. Он же сейчас спокоен! Ходит себе гоголем и думает, что всех нас провел.
— Вряд ли он так думает, — комендант хмуро глянул в окно. — Но, будем следить… Как бы он на ходу не соскочил.
— Куда, Саша? — хохотнул Глушаков. — В лес, в поле? Замерзнуть или волкам в пасть? Ладно бы еще лето… А уж на станциях мы за ним присмотрим… А ты, Иван Палыч… — начмед повернулся к доктору. — За смерть Сверчка себя не кори. Так бывает… война… Хитрей шпион оказался… Коли он и вправду шпион…
— Господа, господа! — негромко напомнил о себе фельдшер. — А, может, вы это… обратитесь все же к профессионалам? Убийство же! Полицию надо. Вон, господин Арбатов как хорошо себя показал… А ведь дело было — наисложнейшее!