— Полицию… — Трофим Васильевич поправил повязку на глазу. — Обязательно вызовем, Антон. Но, только тайно — не спугнуть бы шпиона… Телеграфируем на первой же станции. Иван Палыч! А тут вы нам поможете.
— Я? — изумился доктор. — Интересно, чем же?
Глушаков тихонько засмеялся:
— Ну, представьте, коли я или Александр Иваныч на станцию к телеграфу пойдем? Официальные лица… А у Кобрина — полсостава в друзьях. Заметят… Расскажут… Он сразу это выкупит. А, коли ты, Иван Палыч, невесте своей телеграмму отобьешь — милое дело! Вне всяких подозрений. Понимаешь?
— Понял, — покивал доктор. — Так, а на самом-то деле…
— Текст телеграммы я вам дам… Только смотрите, чтоб никто из посторонних не видел.
— Ну уж, Трофим Васильевич! За мальчишку меня принимаете?
Послышался паровозный гудок, протяжный и долгий. Громыхнули буфера, поезд замедлял ход…
— Что у нас там за остановка? — комендант посмотрел в окно. — Росное… разъезд…
— Да нет, Росное дальше, — тоже глянув, почмокал губами Глушаков. — Это Ерохино. Дыра дырой — четвертого класса станция. Однако ж, телеграф там есть! Ну, что, Иван Палыч, готов?
Станция, как станция. Низенький перрон, водонапорная башня, кукольный деревянный вокзальчик «фирменного» зеленовато-серого цвета Московско-Виндавский ж-д. Разъездные пути, семафоры… Сразу за вокзалом — поселочек. Десятка полтора домов. Да уж, в таком не спрячешься!
Кобрин и не думал прятаться. Стояли себе с Завьяловым на платформе, курили да смеялись. Вот прошелся, поболтал с кем-то из раненых солдат… Угостили папироской какого-то станционного оборванца, напомнившего доктору тех двух гаврошей с Шаховской. Лешку и его несчастного сотоварища, павшего от бандитской руки. Разве что этот был постарше. Да и одет получше — в обрезанную солдатскую шинель.
А шпион-то — ишь, добрячок какой выискался! Немецким сигаретами станционных гаврошей угощать. Напоказ все! Напоказ. Мол, смотрите, каков я! Рубаха-парень. Разве такого в убийцы запишешь?
Ну и времена, однако. Шпионы, бандиты, беспредел… Впрочем, истинный-то беспредел еще был впереди.
Бедный Сверчок…
Эх, Завьялов, Завьялов, нашел ты себе дружка! Так и хочется вопросить, как Павел Милюков, депутат от партии кадетов — «Что это — глупость или измена»? В случае с Завьяловым, скорее, первое…
Отправив телеграмму, Иван Палыч услышал тревожный гудок и поспешил на поезд, сталкиваясь в дверях с тем самым оборванцем в приметной обрезанной шинели… Видать, погреться забежал, бедолага.
Еще один гудок. Свист окутавшегося паром локомотива… Санитарный эшелон медленно отошел от станции…
Кобрин никуда не сбежал и вообще, похоже, чувствовал себя весьма уверенно. Иван Палыч даже позавидовал подобной выдержке: сам-то он все никак не мог успокоиться после ужасной смерти Сверчка! И да — укорял себя, что уж там говорить — укорял… Если бы сразу рассказал все Глушакову с Сидоренко… посоветовался бы… Может, и со Сверчком все в порядке было б… Эх! Не мог, увы, рассказать… не мог! Мария Кирилловна просила…
После отхода поезд начмед, комендант и доктор вновь собрались в штабном вагоне. Пили чай и беседовали.
— Ну, что ж… Телеграмму мы отбили, куда надо — сообщили, — Трофим Васильевич отхлебнул из граненого, в серебристом подстаканнике, стакана и блаженно зажмурил свой единственный глаз. — Это хорошо. Думаю, в Ржеве уже увидим Арбатова и жандармов. Ну а пока… Будем держать Кобрина под наблюдением. Причем под очень внимательным наблюдением. Все-таки он убийца. И в случае чего может и того… не дай бог конечно!
— А с Завьяловым как? — вскинул глаза Иван Палыч.
— С Завьяловым разберемся, — спокойно пообещал начмед.
Замедлив набранный было ход, санитарный поезд имени императрицы Александры Федоровны медленно тащился среди чистого поля. Белое от снега, оно отсвечивало сверкающим золотом морозного солнца, так что больно было глазам. Поле казалось бескрайним, лишь где-то далеко, у горизонта, синел лес, а у самого железнодорожного полотна росли могуче ели.
Закончив обход, Иван Палыч вернулся в жилой вагон.
— Славный нынче денек, правда? — подойдя, радостно улыбнулась Женечка. — У дядюшки моего имение… Стрезнево, под Москвой. В детстве мы там катались на лыжах. Ах, как же было замечательно! Легкий морозец, небо такое… голубое-голубое… И солнышко! Совсем, как сейчас…
— Денег и в самом деле хороший, — кивнул доктор.
— Да, Иван Палыч! — что-то вспомнив, сестричка наморщила лоб. — Вас Александр Николаевич просил зайти. Где-то там расписаться. Он же и за Ефима Арнольдович сейчас…