— Проклятые! — выкрикнул он, его голос сорвался в хрип. — Думаете, поймали? Всех вас перехитрил бы, если б не этот доктор! Всех вас надо было прирезать, как этого санитара.
— Заткнись! — рявкнул Ланц и тукнул того в раненную ногу. — Хватит лаять.
Кобрин свернулся калачиком от боли. Его подхватили солдаты, увели прочь.
Закончив с жандармами, Ланц вернулся к штабному вагону, где его ждал Глушаков. Начмед, потирая повязку на глазу, протянул руку капитану.
— Ну, Трофим Васильич, будем прощаться, — сказал Ланц. — Спасибо тебе за помощь! Поручик Кобрин, он же Карл Вебер — шпионаж, убийства. Важного ферзя взяли. С твоей помощью!
— Ну скажешь тоже! — отмахнулся тот. — Твоя дрезина, твои Сикорские — вот кто схватил шпиона. Без тебя он бы в Германию улетел.
Ланц рассмеялся.
— Сикорские — не мои, Трофим Васильич. Это инженеры наши, Котельников с парашютами, Сикорский с истребителями. А я… просто догнал. По твоей же телеграмме. — Он посерьёзнел. — Жаль Сверчка — ваш санитар вроде? Этот Карл Вебер не одного человека на тот свет отправил. Ну ничего, ответит за все.
Распрощались и поезд медленно отошёл от станции, колёса застучали, уносясь в морозную степь.
— Вот ведь как бывает! — вздохнул Глушаков, отходя от окна. — Вроде такой хороший человек на вид, общительный, ко всем нужное слово найдет, а оказался… что грязь болотная. Шпион!
— Еще и Сверчка на тот свет отправил, — вздохнул Сидоренко. — Он хоть и жуликоватый парнишка был, но все же с делами своими справлялся, да и душевный парень. Сирота. Пел хорошо.
Иван Палыч стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. В памяти всплыл окровавленный тамбур, кухонный нож, застывшие глаза санитара. Доктор стиснул кулаки, но гнев растворялся в тоске.
По случаю кончины Сверчка решили устроить что-то вроде поминок: накрыли небогатый стол в кухонном вагоне, сварили каши, Глушаков даже разрешил взять немного спирта из запасов. Спирт по известной пропорции развели, получилось всем ровно по рюмке — помянуть погибшего санитара. А больше и не нужно. В личном деле отыскали фотокарточку. Наполнили стакан, накрыли хлебом, поставили рядом фото. Каждый, кто хотел, мог помянуть Сверчка.
— Фёдор… парень был хороший, — сказал доктор. — Смеялся всегда. А теперь…
— Фёдор Прокофьич мне платок подарил, из своей махорки выменял, на базаре, — прошептала Евгения. И вдруг резко изменившись в лице, холодным тоном произнесла: — Жаль, что этого Кобрина при задержании не расстреляли!
Такая фраза, сказанная хрупкой щуплой девушкой, вызвала удивление и все повернули взоры на Женю.
— А что? — растерялась та. — Разве я не права? Сейчас его в тюрьму повезут, допрашивать будут, потом срок дадут. И будет себе сидеть… живой…
— За то, что он сделал, возможно и не посидит долго, — ответил Глушаков. Все вопросительные взгляды обратились к начмеду. Тот пояснил: — К Сверчку добавь еще тех двух солдат, которых он убил, да шпионаж — смертная казнь Кобрина ждет, по законам Российской империи. Расстреляют мерзавца.
Разъяснение судьбы шпиона не принесло ожидаемого облегчения, все продолжали молча взирать в окна, глядя, как сменяется зимний пейзаж.
Санитарный поезд шел неспешно, будто крался сквозь зиму, осторожно разрезая колесами замерзшее пространство. Вагоны глухо покачивались, скрипели деревянными стенами, точно вздыхали от усталости — как старый доктор, не спавший несколько суток. На стеклах — тонкий иней, узоры, как нервные линии на ладони, будто сама судьба прорисовала чьи-то пути.
Кашу есть не хотелось, говорить — тоже. Так все и сидели, скорбно смотря в окна.
За окнами — бесконечные поля, белые и безмолвные. Кое-где торчали сухие кустарники, укутанные снегом, да одинокие деревца — тонкие, кривые, словно дети, оставшиеся без родителей. Такие же сироты. Ветви их едва шевелились — ветер тронул их, заглянул и ушел дальше, в степь.
Темнело. Свет уходил медленно, будто не хотел покидать землю. Сначала посерело небо, потом синевой наполнились тени под кустами, под откосами, между рельс. Фонари в поезде зажглись, бросая дрожащие пятна на стены и лица врачей. Стало тихо. Только глухой стук колес — сердце дороги — и редкий кашель в тамбуре.
А поезд всё шел, шел — через зиму, через ночь, будто знал, что где-то впереди оставалось тепло, еда, руки любимого человека… и надежда.
Монотонность поезда навевала какие-то грустные философские мысли. Иван Палыч даже чутка задремал. Потерев глаза, тряхнул головой. Некогда было спать, смена еще не закончена. Надо идти…