Тот лишь покачал головой.
Ивану Павловичу тоже стало горько на душе. В санитарном поезде ездил он не долго, но сроднился с ним.
— Надо бы телеграфировать… — произнес Сидоренко.
Глушаков скривился, словно съел горькую пилюлю. Сказал:
— Телеграф в труху, проверил уже. На него тумба упала, когда трясло. Не сможем пока сообщить об аварии.
Вот так новости…
Никто не решался спросить что делать дальше — так и стояли, смотря на поезд.
Внезапно из темноты донёсся звук — далёкий, нарастающий гул, низкий, неприятный. Оглянулись. В сумраке сложно было разглядеть хоть что-то, но в небе виднелось пара черных точек — птицы?
Глушаков достал из кармана бинокль — совсем крохотный, почти театральный, — присмотрелся.
— Ну? Что там, Васильич? — спросил Сидоренко.
— Аэропланы! — радостно крикнул Глушаков.
И чуть тише и уже не так радостно добавил:
— Наши или нет?
Повисла долгая неприятная пауза. Все принялись пристально следить за точками в небе. Но разглядеть конечно же ничего было невозможно. Оставалось только слушать этот странный гул.
Звук был необычный, но знакомый — уже довелось его недавно слышать. Глухой, едва различимый, будто кто-то вдалеке бьет палками по нерастаявшему льду. Потом — нарастающий гул, дробный, сухой.
Над серым горизонтом, из-за лоскута тяжёлых облаков, выплыли два тёмных силуэта.
Аэропланы.
Они шли низко, тяжело, чуть покачиваясь, лениво. Ну как есть коршуны. Размашистые крылья, обтянутые парусиной, блестели в просветах неба, а с боков поблёскивали круглые эмблемы — слишком далеко, чтобы разглядеть, но в сердце уже зародился холод. Не наши. Не так идут наши.
Моторы работали на полную мощь, и с каждым мгновением гул становился плотнее. Один из аэропланов лёг в сторону, потом выровнялся — манёвр, разведка, прицел? Второй шёл прямо, как стрела, не отклоняясь — с явным умыслом.
Кто-то крикнул прямо из окна вагона:
— В воздухе пара! Вражьи, кажись!
— Это все Кобрин! — воскликнула Женя. — Это из-за него, да?
— Да причем тут он? — с легким раздражением ответил Глушаков. — Засада была. Ждали нас. Фронт слишком близко. Вот и попали.
Аэропланы были все ближе — чёрные железные птицы войны.
Когда затрещала первая очередь, Глушаков, Сидоренко и Иван Палыч уже были у турелей — домчали туда за одно мгновение. Начмед — на оружии, комендант — на патронах, доктор — на прожекторе. Когда опасность близко уже не важно кто доктор, кто комендант, кто начмед. Все — защитники. И если не сработать слажено, то…
— Не дай ему подойти ближе! — крикнул Сидоренко, схватившись за ленту и заряжая оружие.
Один из аэропланов пошёл в пике, второй зашёл с тыла, описывая дугу. Знали — поезд уже не тронется.
— Иван Павлович, свети!
Мощные лучи прожекторов рванулись в небо, выхватывая из зимней хмари зловещие силуэты. Один аэроплан прошёл сбоку, и в тот же миг платформа задрожала от длинной очереди. Пули впились в песчаные мешки, одна разбила фару, другая прошила боковую стойку.
— Черт бы тебя побрал! — выругался Глушаков. — Ну я тебя!..
И открыл огонь — длинная очередь прочертила воздух. Металл пулемёта задрожал от жара и ярости. Один из аэропланов качнулся, но не ушёл — только развернулся шире. Теперь оба шли с разных сторон.
— Не давать им сверху зайти! — прокричал Сидоренко.
— Знаю! — отмахнулся Глушаков, переводя ствол.
Атака была выверенной. Сбоку — залп из бортового пулемёта, сверху — сброшена бомба, с коротким, пронзительным свистом. Снаряд ударил между вагонами, подняв фонтан земли и снега. Рвануло. Один из санитарных вагонов подбросило, крыша сложилась, как картон. Платформа зашаталась.
— Чтоб тебя!
Глушаков дал еще очередь, слишком длинную — был весь на эмоциях. Турель закашлялась, заглохла.
— Перегрелся?
— Засрался, зараза! — выругался штабс-капитан, отпихивая перекалившийся ствол.
— Нет, просто ленту зажевало, — прохрипел Сидоренко, — вытащи патрон. Держи свет!
Глушаков всадил нож в патронник, рванул, хрустнуло. Пуля вылетела с металлическим лязгом.
— Пошёл ты… гильзой в задницу, — прошипел он, словно патрон был живой и вернул затвор. — Работает!
Почти в тот же миг воздух над платформой разрезал дикий вой — один из аэропланов снова заходил, низко, слишком низко, прямо на них. Силуэт огромный, как кит. Впрочем, киты не нападают на людей. А вот акулы… Да, настоящая акула — вон и нос острый, и бока вздутые, и даже плавники имеются.
— Держи! Давай по скотине! — рявкнул Сидоренко.