Глушаков с ходу дал короткую очередь — след из пуль взмыл в небо, прочертив дугу прямо в брюхо летящего врага. Пилот резко дёрнул рычаг — аэроплан пошёл в сторону, заколебался, но не ушёл. Напротив — второй!
— Двоим не уйти! — зарычал Сидоренко. — Иван, свети! Свети ему прямо в кабину — слепи, гадов!
Ствол заходил ходуном, лента прожёвывалась с хрустом. Пули догнали второй аэроплан — по фюзеляжу прошёл удар, сыпануло обломками обшивки. Но тот в ответ сбросил бомбу.
— Прыгай! — крикнул Глушаков и с силой рванул Сидоренко за шиворот.
Бомба ударила в землю рядом с платформой — не прямое попадание, но взрывной волной их обоих швырнуло вниз, под защиту мешков. Всё затряслось, воздух оглушил.
— Живой⁈ — кашляя, выкрикнул Сидоренко.
— Живой, — ответил Глушаков. — А где Иван Павлович?
— Тут я… — тяжело произнес доктор, поднимаясь из сугроба. — Ударной волной как пушинку сдуло!
Вновь забрались на платформу и продолжили бой.
Аэропланы тоже уже изрядно были потрепаны сражением. Один из них сделал последний круг над израненным поездом, словно выискивая уязвимое место. Дымилось его правое крыло, подламывалась опора шасси. И всё равно противник держался, не желая уступить.
Глушаков, весь в копоти, навёл оружие снова.
— Давай… ну же… ещё раз, сволочь…
Сидоренко подал последнюю ленту, а Иван Павлович выхватил пучком света цель.
— По крыльям бей. Там слабее.
Пулемёт затрещал — глухо, натужно, из последних сил. Пули взвизгнули в небе, и одна — одна единственная — угодила точно под кабину. В тот же миг что-то в аэроплане хрустнуло, из него вырвался язык пламени.
— Попал! Так ему! — закричал Сидоренко. — Горит, гад такой!
Пламя облизало фюзеляж, пошло по обтяжке. Аэроплан ещё несколько секунд держался в воздухе, чуть дрожа, как зверь на последнем дыхании — а затем взорвался.
В небе вспыхнул огненный цветок. Полетели клочья парусины, куски крыла, обломки — всё это посыпалось на белое поле. Короткое эхо раскатилось по равнине и все замерло.
Остался второй. Пилот оказался не дурак. Не снижаясь, не приближаясь, аэроплан резко взял вверх, развернулся, и — ушёл. Без бомб, без прощального залпа, без вызова. Только след — тонкая, рваная полоса дыма в холодном небе. И тишина.
Глушаков опустил голову.
— Ушёл. Умный. Или трусливый. У-у, сволочь! — он погрозил кулаком в небо.
Покидать турель не хотелось — казалось, только она может гарантировать безопасность, даже не смотря на то, что патронов уже не оставалось. Но нужно было проверить всех.
— Темнеет, — произнес Иван Павлович, оглядываясь.
Степь лежала недвижно, как огромное белое полотно, по которому проехались сажей и кровью. Солнце уже скрылось за горизонт, и небо над санитарным поездом начало густеть — тёмно-синее, почти черное. Начало подмораживать. Воздух стал колким.
Сидоренко закутался в шинель плотней.
— Обход. Все вагоны. Пошли, — коротко бросил Глушаков.
Первый вагон — перевёрнутый, лежал на боку, обломки дерева, бинтов и одеял были разбросаны по снегу. Из-под досок слышался хрип. Они вытащили машиниста. Перевязали. Укрыли.
Дальше — операционный. Ему повезло меньше всего — видимо бомба сработала именно под ним. Но к счастью больных там не было.
— Груда металла, — с грустью вздохнул Глушаков.
Перевязочный (он же и аптечный) и изолятор пострадали меньше. Удалось вытащить из-под обломков йод, спирт, бинты, две упаковки морфия.
— Надеюсь, этого хвати… — прошептал Иван Павлович.
Принялись вытаскивать раненных. Если бы не недавний ремонт в депо, то ущерба было бы больше. А так укрепили вагоны стальными продольными лентами, которые и взяли на себя весь удар.
Впрочем, трагедии избежать все же не удалось. В перевязочном извлекли два тела. Смерть прошлась по поезду, не разбирая ни чинов, ни имен.
Штабной вагон пострадал меньше всего. Только повело немного дверь. Решили на ночь разместить там всех живых и раненных. Притащили из ближайших вагонов всё, что могло согреть — бушлаты, шинели, одеяла, мешки.
— Переждем пока здесь, — буркнул Глушаков, проталкивая ящик с бинтами под нары.
Потом нащупал карманную флягу, открутил — спирт. Передал Ивану Павловичу. Тот выпил глоток, закрыл глаза. Благодарно кивнул.
— Саша, хлебни.
Сидоренко не отказался.
Зажгли керосиновую лампу — стекло треснуло, но пламя держалось. Затопили печь сильней. Тепло пошло по стенам. В углу застонал Никешин — ему прострелило ногу шальной пулей. Иван Павлович уже стоял возле него, делая перевязку.
— Трофим Васильевич, — к Глушакову подошла Женя и совсем тихо спросила: — А если они вернуться ночью? Аэропланы эти. Мы же все в одном вагоне — только бомбу скинь и нет нас.