— Так, Евгения Марковна, оставить панику! Если они вернутся ночью… я услышу. Уж я стрелок будь здоров!
— А патронов хватит? — спросила Женя.
— Патронов… на них хватит, — соврал тот, хотя патронов уже и не оставалось. — Пока — спим по очереди. Я дежурю первым. Потом поменяемся. А утром… что-нибудь придумаем, как отсюда будем выбираться. А может и помощь уже сама приедет. Переждать только нужно.
Глушаков замолчал и тут же за окном что-то протяжно завыло и в тишине вагона было непонятно — ветер ли это, или вновь шуметь винты аэроплана, возвращающегося на вторую атаку?
Глава 22
Вой. Жуткий, противный. Где-то Иван Палыч его уже слышал… Ну да — в лесу, недалеко от Зарного. Когда сломался мотоциклет, и на пару с Гробовским пришлось отстреливаться от стаи голодных волков!
Глянув в окно, доктор заметил хищные тени и горящие злобой глаза…
— Волки!
— Волки? — прикорнувшая рядом Женечка вздрогнула и перекрестилась. — Господи… Этого еще не хватало!
— Ну, сюда-то они не войдут, — погладив перевязанную руку, усмехнулся Сидоренко. — А вот нам бы на улицу надо!
— До ветру? — Глушаков дернул шеей. Женечка конфузливо прикрыла веки.
— Да до ветру — у нас, слава Богу, две уборные! — хохотнул комендант. — Народу, правда, полно… Но, коли надо — установим очередь. А утром можно и… Евгения, закрой уши…
Девушка отмахнулась:
— Да ладно вам!
Кроме нее, здесь же, в тесном отсеке, разместились еще две сестры милосердия — подружки, Пелагея Демидовна и Серафима Петровна. Обеих уже сморил тяжелый сон.
— И все же выйти нужно, — помолчав, продолжал Александр Иванович. — Уголька в тендере взять… Здесь-то маловато уже осталось — замерзнем.
— Но… там же волки! — ахнула Евгения. — Там же… Это же… это же опасно же!
— Не опаснее немцев, — хохотнув, Сидоренко вытащи из кобуры револьвер. — А волков мы отпугнем! Мы нынче сами, как волки — неприкаянные. Надо бы кого поздоровее… Возьмем бельевые мешки — трех до утра за глаза хватит. А утром волки уйдут, думаю… А нет, так пристрелим!
— Уголь? — Глушаков потер руки. — Это хорошо. Да, опасно, но…
— Я пойду, — встрепенулся Иван Палыч. — С волками общался, приходилось… И не только с двуногими!
— Сейчас санитаров позовем, фельдшеров… — сунув наган в кобуру, комендант поднялся на ноги. — Думаю, человек пять хватит. Трое — с мешками, и двое — с наганами.
— Больше надо, — возразил доктор. — Человек десять. А то пятнадцать. И чтоб с гомоном, с фонарями…
— А и правда! — Александр Иванович рассмеялся. — Всех волков распугаем. Молодец, Иван!
Иван Палыч, конечно, был молодец. Но и волки оказались не из пугливых! Или просто слишком голодные.
Едва прапорщик отворил дверь, как здоровенная зверюга тут же и прыгнула. Казалось, у самой шеи коменданта клацнули зубы. Прогремел выстрел. Послышался визг, и серая туша тяжело шмякнулась в снег.
Вожака, верно, подбили. Однако, стая, похоже, не собиралась уходить.
— Фонари! — сделав еще пару выстрелов, Сидоренко спрыгнул вниз. — В глаза светить гадам!
Следом выпрыгнул доктор, сразу за ним — санитары Терещенко и Левкин, и с дюжину выздоравливающих солдат — для антуража!
Гомон. Хохот. Табачный дым. Еще выстрел. Визг. Даже кураж поймали — два аэроплана победили, а тут каких-то волков боимся!
И стая побежала. Пусть недалеко, но ушла, затаилась. Лишь жадно блестели глаза за кустами.
Паровоз разворотило изрядно, да и уголь в тендере подзамерз. Хорошо, нашлись лопата и лом. Долбили с удовольствием — грелись зарядкой.
Буржуйку в штабном вагоне растопили на совесть. Жарко стало, хоть раздевайся совсем! Все повеселели, тем более, Глушаков велел раздать тушенку. Тут проснулись и спящие.
Улыбались и Иван Палыч, и Сидоренко. Лишь Глушаков все сидел хмурый, видать, душа болела за разбитый поезд. Завьялов тоже веселым не выглядел… ну, с эти понятно…
— Да что вы переживаете, Трофим Васильевич! — не выдержал доктор. — Что на нашем вагоне написано, видели? Правильно — «Санитарный поезд имени императрицы Александры Федоровы»! Ну, паровоз — да. Еще пара вагонов — безвозвратно… Но остальные-то вполне можно подлатать. Тем более — все документы целы! А значит, и поезд цел. Функционирует! Паровоз да четыре вагона — что, не сыщутся?
— Трофим Василич, Иван дело говорит! — Сидоренко хлопнул в ладоши. — Поезд наш был… и будет! Никто не сломит его волю. А у него, что у живого, есть своя воля. Железная. Паровозная. Будет жить наш поезд!