Холод не чувствовался, как раньше. Он спрятался в глубину. Теперь мелкой дрожью дрожало внутри. Исчезли и мысли, осталось одно желание — уснуть. И в это время почудилось, что совсем он и не в лесу, а в теплом краю, о котором нередко рассказывал отец. И деревья здесь диковинные, совсем непохожие на сосны. Голые и прямые, лишь на самой макушке листья длинные и острые, как у осоки. Все как на картинках в книгах. А вот и отец!
— Папка! — закричал Санька. — Ты все-таки взял меня с собой!
— Как же я оставлю тебя, одного? — ответил отец.
И так легко стало на сердце, Санька даже перестал чувствовать свои руки. До чего они сделались легкими, будто крылья. Взмахни и улетишь. Даже и махать не надо. Они несут сами все выше и выше. Но где же отец? Там вместо него появилась мать. Протянув руки, она бежит и кричит. Сначала сдавленно и тихо, словно стонет, а потом полным горя и отчаяния голосом:
— Саня! Саня! Сыно-ок!
С трудом открыв глаза, Санька почуял запах спирта и каких-то трав. «Видать, снова натирают Натольку», — подумал он и стал падать, потеряв крылья…
Сквозь пелену тяжелого тумана доносились, будто из-под земли, голоса матери, деда, бабки. Они опять о чем-то громко спорили и кричали. Но Санька не мог понять ни слова. Ему очень хотелось спать…
Прикосновение чего-то прохладного заставило Саньку открыть глаза. Он увидел мать. Тыльной стороной ладони она трогала его лоб. У матери были красные заплаканные глаза, припухший нос. Всхлипнув, она улыбнулась и тихо прошептала:
— Проснулся! Маленький мой! Вставай скорее, уже утро. Сейчас к папке поедем.
— К папке? — переспросил Санька. — А куда он уехал? Мы же в теплой стране.
— Куда уж теплей, — печально ответила мать.
Санька окинул взглядом избу и все вспомнил. Они же в гостях у бабки! Сейчас мать, наверное, снова уйдет с дедом в лес и оставит его одного.
— Не уходи! — закричал он и обхватил ее за шею.
— Ну, чего ты так испугался? Никуда я не уйду. Вместе поедем. Домой. Хочешь?
Еще бы! Он об этом только и мечтает. Ну их здесь. Пускай остаются со своим Натолькой.
Ни бабки, ни Натольки в избе уже не было. На лавке, навалившись локтем на стол, сидел дед, курил трубку и теребил бороду. Увидя запавшие Санькины глаза, он с горечью сказал:
— Ишь, до чего довели парня! Эх!
Подталкиваемый матерью, Санька сел за стол и осторожно принялся есть, боясь поглядеть на деда. А тот наблюдал за тоненькими Санькиными пальцами, в которых деревянная ложка казалась такой большой и тяжелой, за сборами в дорогу дочери и крепкий мундштук похрустывал у него на зубах.
Санька ел маленькими кусочками, боясь как бы еще и дед не сказал чего-нибудь про чужие харчи. Так и не наевшись досыта, вылез из-за стола, не глядя на деда, потихоньку поблагодарил его и стал одеваться.
В это время пришел бородатый дядька Трофим, лукаво подмигнул Саньке и весело проговорил:
— Ну, паря, нагостился уже? Поехали, стало быть?
— Поехали, — закивал головой Санька, обрадовавшись возчику, как старому и доброму знакомому.
Вышли молча. Санька забрался в кошовку, зарылся в сено, зябко поежился на холоде и притих. Рядом, подворошив сено, уселась мать. Дядька взялся за вожжи, запрыгнул в кошовку и, подвернув полы шубы, сел на лавочку впереди.
— До свиданья, тятя! — сказала мать.
— Не серчай, дочка, — донеслось в ответ.
— Но, милай! — подстегнул лошадку дядька, и санки покатились.
Санька оглянулся. Дед стоял в одной рубахе, без шапки и махал рукой. Обмерзшие изнутри оконные стекла, как бельма, глядели на Саньку, а кошовка убегала от них, оставляя два ровных прямых следа.
Проводив глазами покосившуюся жердяную поскотину, Санька вдруг увидел брата. Натолька стоял в стороне от дороги, утонув выше колен в снегу, и грозил кулаком.
— У, ябеда! — кричал он.
— Ишь, ты! — рассмеялся дядька и щелкнул кнутом. — Я вот тебе!
Натолька проворно повернулся и, глубоко утопая в снегу, переваливаясь, словно медвежонок, побрел в глубь леса.
Санки выскочили на прямую дорогу и помчались мимо продрогших деревьев, прямо туда, где голубоватым пламенем разгоралось небо.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Полдень обливал жаром притихший поселок. Разомлела листва деревьев, сникла под палящими лучами солнца трава.
Уткнувшись разгоряченным лбом в мокрые от пота, сложенные одна на другую руки, Санька лежал ничком на траве в углу двора и загорал. Мысли стали ленивыми, неповоротливыми. Тихо вокруг. Лишь изредка басовито прогудит шмель или с визгом пролетит пчела, и звуки, удаляясь, глохнут, будто проваливаются во что-то вязкое. Даже крик петуха стал хриплым и срывается на самой высокой ноте. В оглохшем от зноя воздухе неумолчным фоном висит не ослабевая ни на мгновение ровный стрекот кузнецов-кузнечиков.