— Фу, дурье! — проворчал Санька и по лестнице вскарабкался на чердак.
Через слуховое окно видны огороды и подступающий к ним лес. Не разбирая дороги, с лицом, перечеркнутым кровавой полоской, прямо по грядкам бежала к своему дому Мишкина мать и голосила, размахивая руками.
У Саньки душа ушла в пятки:
— Ну, теперь нам зададут! — прошептал он обреченно и на четвереньках пополз в самый темный угол. Пыль взлетела под навесом крыши, запершила в горле — чуть не закашлялся. Тело, изжаленное крапивой, горело, будто его ошпарили кипятком. Санька лежал, боясь даже пошевелиться, не то чтобы почесаться. А с улицы неслось беззаботное квохтание кур и мерный стрекот кузнечиков.
Вскоре послышался тяжелый топот ног. Потом хлопнула калитка соседского двора и сразу же испуганный крик Мишкиного отца.
— Даша! Дашенька!
Некоторое время было тихо и вдруг благим матом заорал Мишка. Отец драл его в стайке, где и нашел.
«Неужто и я так же буду орать?» — подумал Санька и в ужасе зажал уши. А когда разжал — опять было тихо. — Что там у вас, Петрович?
Санька узнал голос своей матери. В ответ на ее вопрос Мишкин отец стал браниться.
— Варначье! — шумел он. — Ишь, варначье! Я им покажу, как в людей стрелять! Я им покажу!
От такой угрозы Саньке стало жутко. И зачем это тетка Дарья пошла в этот дурацкий лес? Чего ей там не хватало?
— Сань! — позвала со двора мать.
Голос ласковый. Но Санька боялся отозваться. Ведь приди, так еще набьет. А там придет отец — еще добавит.
— Саня! — повторила она. — Перестань прятаться!
«Как же! — подумал Санька и, на всякий случай, чтобы не отозваться, зажал ладонями рот. — Помру здесь, а не выйду! Ишь, какая добрая!»
Перед глазами, поблескивая медным дулом, валялся пистоль. Под скобкой все еще торчала почерневшая обгорелая спичка. А ведь здорово бабахнуло! Аж в ушах зазвенело! Но теперь все, отберут!
— Саня! — теперь уже сердито крикнула мать. — Ты придешь или нет! — она подождала и пригрозила. — Ой, смотри! Вернется с работы отец, хуже будет!
«Ну и пусть хуже, а сейчас все равно не вылезу!» А лежать надоело. Тело от ожогов крапивой зудится, прямо спасу нет. Вылезти уж, что ли?
Вскоре Санька узнал знакомые отцовские шаги. Часто-часто забилось сердце. О чем-то потихоньку поговорив с матерью, отец кашлянул и строго позвал:
— Александр! А ну, слазь с чердака! Живо!
Голос у отца такой, что не ослушаешься. Вздохнув, Санька стал слазить. Косясь на него одним глазом, потихоньку возмущался петух:
— Кудак! Кудак! Кудак!
Так бы и швырнул в него чем-нибудь. Отец стоял посреди двора, заложив руки за спину, и наблюдал за сыном.
— Доигрались! — нахмурясь проговорил он. — Стыдно в глаза поглядеть! А ну, тащи, из чего стреляли!
Санька метнулся назад. Вспугнутый петух отпрянул к забору, подождал, пока Санька заберется повыше и, захлопав крыльями, прокричал свое кукареку.
Под навесом стоял большой чурбан, на котором обычно кололи дрова. Отец указал на него и приказал.
— Клади! Так! Бери колун! Бери, бери! А теперь руби. Ну, чего ждешь?
Жалко рубить. Да и пистоль совсем не его, чужой. Да разве сейчас об этом скажешь? Санька взмахнул топором, и вскоре от гладенького медного дула и кривой рукоятки осталась искореженная загогулина.
— Так-то лучше, — миролюбиво проговорил отец. — А теперь марш в избу!
Наказание было неотвратимо. Но Санька внезапно понял, что если сейчас отец побьет его, то с этим навсегда исчезнет все то хорошее, что было между ними. Потом уж Саньке с отцом никогда не будет так хорошо, как раньше. Никогда!
Совершенно убитый вошел в избу, прислонился к печи, отвернувшись, чтобы ничего не видеть. Проскрипев половицами, отец прошел к окну. Краем глаз Санька видел, что мать делает отцу какие-то знаки, а может и не делает, всего лишь собирает на стол.
Пододвинув к столу табурет, отец сел и негромко позвал:
— Будет бычиться-то. Иди обедать.
У Саньки отлегло от сердца и он оглянулся.
— Иди, иди, — повторил отец. — Бить не буду. Хотел для науки, да наука-то эта слишком жестокая. Рука не поднимается.
Санька благодарно взглянул на отца и, все еще робея, подсел к столу.
— Однако, — снова заговорил отец, — безнаказанным тебя оставить тоже нельзя. Так?