После пельменей в том же ведерке вскипятили чай. Санька понюхал его и отказался пить. От чая пахло дымом и пельменями.
— Ай, яй, яй! — нахмурясь проворчал дядька. — Пельмени ел? Ел! Стало быть захочешь пить. А где взять воды в дороге?
Но Санька упрямо покрутил головой:
— Не буду!
Убаюканный покачиванием санок, опьяненный ядреным воздухом и новыми впечатлениями, Санька уснул и потому не видел, как дорога вырвалась из леса на скованную льдом реку, как снова спряталась в полумраке соснового бора и запетляла среди деревьев, будто сама с собой играла в прятки. А потом, проскочив ущелье, опять углубилась в еще более густой лес.
Проснулся, когда вечерело. Между двух сопок густым вишневым наливом взялась поздняя заря. Противоположная сторона неба помрачнела, сделалась фиолетово-синей. Снег отсвечивал нежно-розовым сиянием, а в тенях синел холодным сумраком.
Мороз заметно окреп. Это почувствовалось по всему: и по ставшему более резким скрипу саней, и по сердитому потрескиванию деревьев.
Как заводная бежала лошадь. Теперь уже без прежнего любопытства глядел Санька на окружающее — ему надоело ехать. Очень хотелось пить, но стыдно было признаться, дядька начнет говорить, что сам отказался, вот теперь, мол, и терпи. Скорей бы уж оказаться хоть где-нибудь, лишь бы кончилось это утомительное однообразие. Потемневшее небо пугало близостью ночи. На ум стали приходить слышанные ранее рассказы о волках. Санька боязливо поглядывал по сторонам, в каждом темном кусте ему чудилось что-то недоброе, жуткое.
Опустив поводья, сгорбившись на сиденье, клевал носом дядька Трофим. Казалось, накренись санки немного, и он вывалится в снег. Мать тоже, видать, спала, и Санька забеспокоился.
— Дядь! — позвал он. — А волки здесь живут?
— Хе! — расправляя плечи усмехнулся дядька и повернулся к Саньке. — Никак заробел? Да ты не бойсь. Скоро на месте будем. А волки? Они, парень, везде есть. Как же!
И опять ссутулился, должно быть, решил, что об этом больше нечего и разговаривать.
Дорога круто завернула влево и между деревьев появились какие-то избушки. Совсем недалеко, на пригорке, жались друг к другу десятка полтора изб, словно хотели погреться одна возле другой. Из труб отвесно кверху поднимались столбы дыма и терялись в небе. Санька понял, что это конец пути, страшно обрадовался, вскочил на ноги и, хлопая варежками, закричал, подпрыгивая в кошовке:
— Приехали! Приехали! Приехали!
Мать открыла глаза и потянула Саньку за полу шубейки:
— Да тише ты, — укоризненно проговорила она. — Вывалишься!
Сани остановились у самой крайней бревенчатой избы с двором, обнесенным крепким высоким забором. И дом и забор от времени побурели, казались на фоне снега почти черными.
В замерзшем до половины окне появилось чье-то лицо и тут же скрылось. Хлопнула дверь, заскрипели ступеньки крыльца и, немного погодя, простуженно скрипя, раскрылись ворота. В них появился дед. Тряхнув белой кучерявой бородой и придерживая одной рукой наброшенный на плечи полушубок, пробасил:
— Айда, въезжай!
Не дожидаясь, когда кошовка въедет, Санька спрыгнул с нее и вбежал во двор. По ступенькам выскобленного до желтизны крыльца спускался ему навстречу мальчик. Ростом он немного выше Саньки, лицо продолговатое, смуглое, глаза черные, недовольные. Остановившись на предпоследней ступеньке, стал молча разглядывать Саньку.
— Ну, что же ты, Натолька! — повернулся к нему дед. — Веди парня в избу.
Мальчик оживился, схватил Саньку за рукав и потянул на крыльцо. В это время там, наверху, появилась длинная костлявая старуха с шрамом через всю правую щеку и, преградив мальчишкам путь, подозрительно оглядывала приехавших. Заметив мальчишек, она отступила к стене, пропуская их, и протяжно сказала, нацелившись на Саньку тяжелым взглядом.
— Эвон ты какой!
Санька остановился, надеясь, что бабка скажет еще что-нибудь, но она, словно забыв о его существовании, снова сощурясь глядела на кошовку, около которой копошилась мать.
— Идем! — напомнил Натолька.
В избе было сумрачно. Пахло квашеной капустой, крепкой махоркой и чем-то кислым. Захлопнув дверь, Натолька выпустил Санькин рукав, пробежал в угол и тряхнул коробком спичек.
— Отец сам делает! — с гордостью объявил он и чиркнул о коробок. Спичка ярко вспыхнула, разгорелась. Натолька запалил фитиль лампы, спросил: — Умеешь зажигать?
— Нет, — с легкой завистью ответил Санька и вздохнул. — Мне не разрешали.
— Эх, ты! Не разрешали! — наставительно упрекнул Натолька. — Сызмальства надо всему учиться. Потом некогда будет.