Воспоминание о доме воскресило в памяти рассказ Мишкиной матери, как она, будучи еще девочкой, заблудилась в тайге и вышла к дому лишь благодаря тому, что все время шла в сторону солнца. Санька обрадовался, остановился, примерился, где оно должно всходить и зашагал на восток.
Поначалу двигался шагом, сдерживая нетерпение, потом не выдержал и побежал. Лес и правда поредел, путь пошел круче под уклон, и внизу в просветах между деревьями появились заросли кустарника, какой обычно растет по берегам рек. Его не трудно узнать — он зеленее сосен. А уж если это река, значит, где-то недалеко и жилье. Санька чуть не закричал от радости. Но, подойдя ближе, увидел вместо знакомой реки маленький лесной ручеек, сплошь заросший тальником и черемушником.
И опять Санька растерялся. Рассказ Мишкиной матери оказался выдумкой. И как это сразу он не сообразил, что на солнце вообще идти бесполезно. Оно все время движется по небу. Утром всходит на востоке, вечером прячется на западе. А запад совсем на другой стороне. Лучше уж идти по берегу ручья. Должен же он впадать в реку. А река обязательно приведет к дому.
Продравшись сквозь кустарник к ручью, Санька присел на голый камень и напился. Ручей струился по обросшим тиной камням и весело журчал.
Солнце поднялось высоко, когда ручей привел Саньку к болоту. От болота несло сыростью и гнилью. Комары с пронзительным писком закружились над Санькиной головой, принялись жалить. Охваченный новым приступом отчаяния, Санька горько заплакал. Слезы однако не принесли облегчения. Лишь обострилось чувство одиночества и заброшенности. Он был один. Совсем один! В страшной бескрайней тайге.
— Мама, — потихоньку выл Санька, размазывая по лицу грязными кулаками слезы.
Немного погодя, подчиняясь безотчетному желанию не стоять на месте, побрел прочь от ручья, не задумываясь над тем, куда приведет его этот путь. Да и какое это теперь имело значение?
До боли в желудке хотелось есть и Санька принялся искать чего-нибудь съестное.
Хвоя лиственниц, которой любили угощаться мальчишки ранним летом, успела затвердеть. Дудки пучек стали грубыми и безвкусными, будто сквозь них продели проволку. Вот ягод бы, но их, как нарочно, не попадалось.
В поисках незаметно перевалил гору и углубился в соседний лог. И сразу же наткнулся на большую поляну земляники. Красные сочные ягоды как яркие звездочки виднелись тут и там. Санька на четвереньках ползал по поляне и жадно толкал их в рот. Понемногу голод притуплялся.
Вторую и третью ночь ночевал Санька в заброшенном шурфе-траншейке, неподалеку от безымянного ручья. Такие шурфы в золотоносном краю не редкость. Их обычно копают одиночки-старатели, отыскивая ту заветную жилу, из которой потом можно черпать и черпать драгоценный металл. Правда, рассказывали, что с целью скрыть от других настоящее месторождение, старатели делают шурфы-обманки. Но это сейчас Саньку не интересовало. Траншейка была хорошим убежищем. Сверху ее затянули корни трав и кустарников. По ночам здесь было тепло и не очень страшно. Все-таки с трех сторон стенки.
Вдоль ручья росло много смородинника, отдельные кусты были просто усыпаны ягодами. Правда, они еще не созрели, были зеленоватыми и кислыми, но попадались и спелые. Одно только плохо: сколько их ни ешь, все одно, есть хочется, а порой и поташнивает. Хлеба бы сюда. Мягкого, пахучего, с похрустывающей корочкой…
Чтобы скоротать время (очень уж длинным казался день), забирался на ночлег пораньше. Но зато и просыпался ни свет ни заря. Приходилось ждать, покамест сойдет, роса. Иначе замерзнешь и после и в траншейке не скоро согреешься.
Вот и на этот раз, зарывшись в травянистую подстилку, улегся поудобнее и стал ждать, прислушиваясь к звукам. Где-то совсем недалеко заливчатыми трелями встречала утро лесная пичуга. Перекликаясь с нею, издали такой же трелью отзывалась другая. Они словно соревновались на чистоту голосов.
Светало. Небо вначале подернулось легкой розоватой пленкой, потом стало золотистым. Некоторое время держался одинаковый не усиливающийся, не ослабевающий сумрак. И вдруг, озаренные лучами солнца, вспыхнули вершины сосен. Тотчас, словно обрадовавшись солнцу, невесть откуда прилетела сорока и подняла отчаянную трескотню. Она сидела где-то очень близко и без умолку стрекотала, заглушая все звуки. Но вот, сорвавшись с места, она перелетела дальше и ее голос стал едва слышен.