— Да, — вдруг спросил отец. — А кто же здесь стрелял?
Санька только теперь вспомнил про своего спасителя, огляделся, но охотника и след простыл, он исчез, даже не попрощавшись, не назвав себя, не выслушав ничьей благодарности.
— Охотник… — густо краснея, сказал Санька.
— А кто он?
Санька покраснел еще сильней.
Из затруднительного положения выручил отец.
— Ну, ничего. Найдем! — уверенно произнес он. — Найдем!
И Санька поверил, что так оно и будет, раз говорит отец.
Прошло несколько дней. Мишка глядел на Саньку как на героя. Еще бы, проплутать по тайге целых трое суток! Это же здорово! Он то и дело приставал с расспросами: а как там одному? А как в грозу, да еще ночью? Наверное, жуть как страшно? Даже то, что Саньке приходилось там есть одни ягоды, приводило Мишку в неописуемый восторг. Надо же! Есть одни ягоды! Ему непременно хотелось теперь заблудиться самому, нарочно забираться в лес страшно, а по-всамделишному покамест не получалось.
Санька молча глядел на друга и в душе посмеивался над ним. Нравится Мишке, пока сам не побывал. Вот пришлось бы испытать такое — заговорил бы по-другому. А может и нет. Может, наоборот ему там бы понравилось. Ведь Мишка храбрый! Вон как его бьют, а он хоть бы что.
Но восторги длились недолго. Уже через неделю Мишка и не вспоминал про Санькины странствия. И это было немного обидно. Приятно все-таки, когда на тебя смотрят как на героя и тебе завидуют.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
За сотни верст от городов, в стороне от больших дорог, там где горные кряжи улеглись тяжелыми волнами, где прозрачные ручейки, речушки и реки торопливо сбегают в широкие долины и, распластавшись на просторе, спокойно текут к океану, в узкой лощине, на берегу небольшой речушки, вытянулись в одну линию полтора десятка домов и образовали поселок. Санькин поселок.
В километре, вверх по течению, в самой гуще леса — барак для сезонных рабочих. А ниже по реке, в том месте, где горы несколько расступаются, образуя небольшую равнину, подле самой подошвы горы — зимовье с крепким забором. Здесь останавливаются все, начиная от заготовителей леса до сплавщиков.
Вот и все владения артели.
Летом рабочие занимаются сбором сосновой смолы-живицы, заливают ее в бочки и на подводах отправляют в райцентр или прямо в город, который где-то совсем далеко.
Зимой работы не меньше. Рабочие валят лес, спускают его с круч, поближе к реке, чтобы весной с талыми водами сплавить вниз, опять же к райцентру, на лесопильный завод, где ровные толстые сутунки превращаются в штабеля пахнущих смолой и свежей древесиной досок.
Обо всем этом Санька знает уже давно и постоянно дивится, до чего же много надо этому городу и селу. Круглый год, изо дня в день, трудятся артельщики и не могут до конца насытить эту прорву.
Народ в поселке не буйный. Обычно в рабочие дни здесь всегда тихо. Только в воскресные или праздничные горланят пьяные, но и то не долго и безобидно. А погорланив, расходятся по домам. И снова на целую неделю наступает тишина. Скучно. Да и где взять веселье, если на всю артель одна гармошка-тальянка, у Семена Юдина, подаренная ему правлением за хорошую работу. Правда, есть еще патефон, у которого так много раз ломалась пружина, что теперь ее хватает лишь на полпластинки. Ну и балалайка, но на ней и играть-то толком никто не умеет. Так, камаринскую, две плясовых и все.
И вот пристали как-то артельщики к председателю — Санькиному отцу. Давай радио! Выписывай, или еще как, хоть из-под земли, но доставай! Ведь вон, уж во многих поселках оно есть, а мы чем хуже? Нешто мы Семены безродные или годы теперь не те? Слава богу, уж тридцатые идут. Тракторы на полях работать начинают.
Идея отцу понравилась. Съездил в районное село. Договорился с кем надо и где надо и выписал радиста.
Ждать пришлось недолго. Радист приехал, и не один, а с женой. Помимо небольшого чемоданчика, на дрожках стоял внушительный деревянный сундук, в котором и находилась вся радиотехника.
Ираида, жена радиста, молоденькая бойкая женщина, оказалась на диво общительной, быстро перезнакомилась со всеми обитателями поселка и тут же, с первого вечера, собрала в конторе людей.
Покамест радист готовил аппаратуру, она успела прочесть лекцию и под конец объявила, что сейчас будет говорить Москва. Народ так и ахнул, а тетка Серафима, та, что велосипед называет бесогоном, усмехнулась и ядовито спросила:
— Это ты что же, бабонька, над людьми смеешься? Да виданное ли дело, чтобы деревянный ящик без пластинок разговаривать стал?
Сказала и подбоченилась: дескать, знай наших. Не очень-то обманешь.