— Это тебя там принцессой называли?
— А что?
— И ты ничего?
— Нет.
— Зря. Я бы раз-раз по мордасам. Сразу языки прикусят.
— Я не умею, — признался Санька.
— Хочешь, научу?
Скрипнула дверь. В классе сразу стало тихо. На пороге стояла длинная женщина с усталыми бесстрастными глазами.
— Здравствуйте, дети, — негромко произнесла она.
Класс вразнобой пропищал приветствие и затих.
Урок начался. Учительница называла фамилию, и ученики откликались. Кто говорил — «я». Кто — «здесь». Кто еще как-нибудь. Учительница лениво окидывала взглядом поднявшегося и зачитывала новую фамилию.
«Вот кого надо было назвать кисельной принцессой, — подумал Санька. — А они меня…»
Зачитав все фамилии, учительница стала объяснять урок, то и дело заглядывая в тетрадку. Голос у нее ровный, скучный, какая-то она равнодушная ко всему, как дядька Кузя, кроликовод, в Натолькином поселке. Может, его сестра? Он же говорил, что у него сестры.
Санька вспомнил Ираиду Акимовну, ее живые интересные рассказы, ее открытую ослепительную улыбку… Вот это была учительница! Не то, что здесь!
Потом мысли перекинулись на родителей Игорька. Тяжело будет у них. Уйти бы. Взять и переселиться в общежитие. Чем там хуже? Живут ведь там ребята, не жалуются.
И все равно жутковато так вот вдруг и в общежитие. А что скажет отец? Что подумают Анна Прокопьевна и Аркадий Николаевич? Потом и с Игорем расставаться жаль. С ним хорошо. Интересно…
Едва учительница покинула класс, ребята с гамом ринулись в коридор. Санька подождал, покамест у двери рассосется пробка, и тоже вышел. Среди незнакомых ребят он чувствовал себя скованно, не решался так вот, сразу, лезть в кучу. Стал искать кого-нибудь из знакомых, и увидел Мишку. Тот сидел в углу коридора на скамье и, сильно жестикулируя, что-то рассказывал окружившим его мальчишкам. Пересилив обиду и робость, подошел к ним. Мишка смущенно замолчал. Сидевший с ним рядом Вадька указал на Саньку:
— Видали? Опять к нам прется! А жить с нами не стал. Думает, если отец у него председатель, так ему надо и перину пуховую, и квартиру отдельную.
— Чего ты ко мне пристал? — насупился Санька и умоляюще поглядел на Мишку. Но тот молчал, должно быть, считал себя виноватым или не хотел портить отношений со своими новыми друзьями. Вел себя хуже, чем предатель. А Вадька не унимался, прицепился к слову:
— Ха! Кто к тебе приставал? Как будто мы к нему липнем, а не он к нам.
Мальчишки рассмеялись.
— Бросьте, ребята! — возмутился Санька.
— А нечего бросать! — польщенный вниманием мальчишек продолжал Вадька. — Видишь, нет ничего в руках.
Мальчишки опять рассмеялись. Вадька, гордый своим остроумием, вертел головой, поглядывая на ребят.
— Эх, вы! — окончательно рассердился Санька и зашагал прочь.
А вслед, словно стегнули по спине крапивой:
— Принцесса!
У дверей класса стоял дежурный. Санька оттолкнул его, рванул на себя дверь и, пройдя на свое место, сел. Дежурный пообещал пожаловаться учительнице, но Санька не обратил на это внимания. Из головы не выходило: зачем отец устроил его к родителям Игорька? Жил бы сейчас в общежитии с ребятами. Вон как они дружны. Всегда вместе, все время у них что-то интересное. Теперь боязно к ним и перейти — задразнят.
Перед началом урока, когда учительница вошла в класс, дежурный исполнил свою угрозу, сказал, что Санька нарушил дисциплину. Она, словно обрадовавшись, что можно поругаться, начала «прорабатывать», Саньку.
День был испорчен окончательно. Уроки слушал рассеянно. Дома забыл помыть руки перед обедом, за что получил замечание. Игорьку отвечал невпопад. И в довершение всего поставил в тетради на самой первой странице жирную кляксу.
Дни потянулись однообразные, неинтересные. Душный мирок Игорева дома отуплял, лишал самостоятельности. Анна Прокопьевна и Аркадий Николаевич во всем усматривали только плохое, ограничивали в играх, заставляли заниматься лишь тем, что по их мнению было приличным. Анна Прокопьевна, не замечая того сама, держала ребят в постоянном напряжении. Непрестанно требовала усидчивости, без умолку говорила о том, что раньше дети были лучше, не то, что теперь. К концу дня Санька чувствовал себя разбитым. С каким нетерпением ждал он, очередную субботу, чтобы уехать домой и побыть там без окриков, без одергиваний, без нравоучений, просто в лесу, наедине с собой. Да и с кем еще здесь мог он быть? Мишка, хотя больше сам и не нападал, но держался с Санькой молчком, как чужой.