— Доберемся, — морщась от боли ответил Игорь.
— Тогда добро! И зашагал прочь.
Ныло плечо и бок. Рубашка набухла от крови, липла к телу. Санька крепился. Игорь потихоньку стонал. Едва мальчишки вышли из переулка, как встретили двух женщин.
— Боже ж ты мой! — воскликнула одна. — Да кто это вас?
— Их немедленно надо в больницу, — решительно заявила вторая.
В больнице лежали в одной палате, на соседних койках. По утрам приходил веселый толстый доктор с очками из сильных увеличительных стекол. Присаживался сначала к одному, потом к другому и говорил одну и ту же фразу:
— Ну-с, как чувствуют себя укротители тигров?
— Собак — поправлял Игорь, высовываясь из-под одеяла и сердито ворчал, искоса поглядывая на стоящую у дверей сестру. — Хватит уколов. Она вон берет самую большую иглу. Больно же!
— Кхе-кхе-кхе, — посмеивался доктор и, повернувшись к сестре, наказывал: — Ты бы, матушка, и впрямь иглу-то поменьше брала.
— Куда меньше? Как в инструкции сказано.
Доктор разводил руками, как бы показывая, что ничего не может поделать. А с сестрой разговаривать бесполезно. Скажет свое: «помалкивай» и будет колоть изо всей мочи, будто в кочан капусты.
Вечерами приходили Анна Прокопьевна и Аркадий Николаевич. В белых халатах не по росту, они выглядели смешными и совсем не такими, как дома.
Аркадий Николаевич держался прямо и строго, словно проглотил палку. Зато Анна Прокопьевна наклонялась то к одному, то к другому, спрашивала, не больно ли, и морщилась сама, точно не им было больно, а ей.
В общей тумбочке, стоящей между кроватями, росла горка сладостей. Их приносили столько, что ребята при всем своем желании не могли их съесть.
Но самое удивительное было то, что им ни разу не напомнили о их выходке, даже не журили, делали вид, будто ничего не произошло, и Саньке, пожалуй, уделяли внимания больше, чем Игорю.
Игорь, однако, не ревновал. Напротив — радовался. А Санька мучился. Мучился потому, что считал себя главным виновником случившегося. Удержи он тогда Игоря, и ничего бы не было. Мучила и другая мысль. Ну, сейчас к нему относятся хорошо, а дальше как будет? Вдруг станут напоминать о старом? Скажут, что все из-за него чуть не погиб Игорек…
Мало-помалу росло и крепло решение уйти в общежитие сразу как только выпишут из больницы. При всем сейчас хорошем к себе отношении Анны Прокопьевны, не мог он забыть ее злых страшных глаз. Не мог и не хотел забывать. Пусть теперь будут хоть в сто раз ласковей, все равно — чужие люди. А Игорь, он вон какой! Самовольный. Что-нибудь натворит, а виноват снова будет Санька.
Выписали их в десять утра. Встречать пришла одна Анна Прокопьевна. Аркадий Николаевич был очень занят на работе. Игорь радовался, вертелся, прыгал, а Саньке было грустно. Успел привыкнуть. И вот опять менять место жительства.
Едва вернулись домой, он сразу начал собираться.
Анна Прокопьевна всполошилась.
— Куда это ты, Саша?
Санька сказал, что в общежитие.
— Как в общежитие? — побледнев, переспросила Анна Прокопьевна и тяжело опустилась на кровать Игоря.
И такая тоска прозвучала в ее голосе, что Саньке уж начало казаться, а не зря ли он это затевает?
— Как же это? — повторяла она. — Да ты нам теперь больше чем родной. Зачем же нас так жестоко огорчать?
— Вы не огорчайтесь, — ответил Санька. — Так лучше. А я буду часто к вам приходить. Вы только не сердитесь.
Это единственное, что мог он обещать. И никакие уговоры не могли теперь изменить его решения.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Старика Пителимова знали не только в селе, но и во многих близлежащих деревнях. Столь широкую известность приобрел он благодаря исключительному мастерству класть печи. В этом он был непревзойденным мастером. Печи хорошо топились, не дымили и долго держали жар.
Но шли годы. Подступила старость, пришлось забросить любимое и доходное ремесло. Попробуй-ка в такие годы помеси раствор, да посиди на корточках у кладки. Суставы начинают скрипеть, а поясница, словно гвоздей в нее насовали — не распрямишься. Занялся бы чем-нибудь другим, да за печным делом ничего больше не постиг, вот разве только плести корзины, да мастерить туески из бересты. Тем и жили вдвоем с сестрой, такой же старой и немощной. Он делал корзины и туески, а Аграфена продавала их на сельском рынке.
С давних времен жил у стариков грязный лохматый кот по прозванию Самурай. За озорство в избе, да пакостничание в подполе Аграфена постоянно грозилась отдать его татарам на мыло, да, видать, не простое это дело вынести приговор существу, с которым прожил столько лет. Одолевала жалость. Самурай, похоже, это понимал и пакостил еще больше.