— Да, нет, — поморщился Санька. — Сам ушел. Мы с Мишкой из одного поселка.
— Так, так, так, — задергал дед бородой. — И кто же ты такой будешь?
— Да это Санька, председателев сын, — крикнул, высунувшись из двери, Мишка.
— Цыц, ты! Варначья душа! — притопнул на Мишку дед.
Мишка так быстро захлопнул за собой дверь, что Санька даже испугался — не прищемил ли он носа.
— Значит, вот кто ты таков? — проговорил старик. — Это Федора, что ли, сын?
— Ага.
— Знаю, знаю, — склонив голову к плечу, проговорил дед. — А как же! Ведь он мне помог пенсию выхлопотать. Ну, а печь-то как? Не дымит?
— Нет.
— Ну, ну. Да чего это мы с тобой в дверях разговорились. Заходи, мил человек, заходи, — уступая дорогу, попятился дед. — А твой дед жив еще?
Санька подивился: как это еще жив? Ясно дело, жив. Однако ответил односложно: дескать, ага и все.
Старый искоса поглядел на Саньку и в раздумье произнес:
— Давненько мы с ним не виделись. Давненько. А ты, стало быть, здесь жить хочешь?
— Здесь.
— Ну, куда тебя девать? Вот только спросим еще об этом сестру. Графена! — крикнул он. — Подь сюда!
Из комнаты вышла морщинистая, худющая бабка с легким пушком на выступающих скулах. Спрятав руки под фартук, она остановилась подле деда и принялась разглядывать Саньку.
— Ну, как? — спросил старик. — Возьмем еще одного?
Пожевав губами, бабка не очень приветливо ответила:
— Худа бы не было. А так, что? Харч на него отпустят. Котла хватит. Гляди.
Санька исподволь разглядывал дедову каморку. На стенах, в деревянных рамках под стеклом, развешаны поблекшие фотографии и цветные картинки из журналов. А в самом углу, на гвоздике, висела старенькая скрипка. Должно быть, того самого музыканта, что у них здесь жил. Выходит и правда был такой музыкант.
— Ну что же? — завершил разговор дед. — Стало быть, по рукам. Только сперва поспишь на полу, а там и тебе лежанку скумекаем.
Обычно большую часть дня мальчишки проводили на улице. Санька в играх почти не участвовал. Еще не совсем зажило плечо. Мальчишки его не очень и беспокоили, относились настороженно. Правда, в этом был повинен и сам Санька — не старался подружиться, держался обиняком, читал книги и радовался своей свободе и независимости. Но вскоре этому пришел конец.
Как-то раз непогодь загнала ребят в избу рано. Чтобы не изнывать от скуки, занимались кому чем вздумается. Филька-скворешня, долговязый болезненно-бледный мальчишка, со светлыми, почти белыми глазами, мастерил из куска дерева пистолет, из которого можно будет стрелять горошинами. Орудуя складным ножом, он сильно открывал рот и двигал челюстями то в одну, то в другую сторону. Возле него увивался щупленький, остроносый Егорка, забегал то спереди, то сбоку.
— Филь, — ныл он. — А мне сделаешь?
Филька на вытянутую руку отстранял поделку, щурился и, сгибаясь в три погибели, резал снова.
— Вырежешь? А? — тянул Егорка.
— Вот язва! — беззлобно ругался Филька. — Ну и мозоль! Подь к черту!
— Ну, Филь! — не унимался Егорка.
— Эх, чтоб те! Вот ведь прилип! Ладно! Вырежу! Отстань!
Долгоносое лицо Егорки сморщилось, изображая улыбку.
На угловом топчане сидели Мишка и Вадька Лысый. У Вадьки на голове густая копна черных смоляных волос. Прозвали же его так за то, что приехал в интернат начисто выбритым. Отец, перед тем как отправить сына сюда, хотел постричь, но не то ножницы оказались негодными, не то расческа плохой, только стрижка вышла под барана, ступеньками. Плюнув с досады, отец взбил в кружке мыльную пену, намылил голову и сбрил начисто.
Сидя один против другого, Вадька и Мишка соревновались, кто дольше пробудет без дыхания. Лица у них посинели, глаза сделались мутными, а они и не помышляли бросить свое занятие. По уговору у них за то, что раньше вздохнул, полагалось наказание: скрученным в жгут полотенцем по спине.
Глядя на них, Санька тоже невольно задерживал дыхание и обнаружил, что может выдержать больше их. Появилось даже желание присоединиться к ним, но боялся, вдруг проиграешь — огреют по плечу.
В противоположном углу, забравшись с ногами на постель, читал затрепанную толстую книгу Николай. Он близорук, и читая, водил носом по самым строчкам. Еще он заикался. Мальчишки звали его Ник-кола. Ходил Николай, всегда ссутулясь, глядя себе под ноги, словно постоянно что-то искал. Нередко озорники подшучивали над ним, кричали — какого цвета небо? Николай поднимал голову, пожимал плечами и равнодушно отвечал, что голубое.
Соседний с ним топчан занимал Борька, ленивый и неповоротливый мальчишка. Щеки у него всегда румяные, как у спелого яблока. Лежа на спине, Борька закинул ногу на ногу и болтал ею в воздухе, будто подбрасывал невидимый мяч. Он страшно скучал и донимал Николая вопросами.