Недолго только после того прожил музыкант. Совсем мало. Но как, бывало, на скрипке играл! Как играл! Возьмет ее, голубушку, в руки, тронет смычком струны, и у тебя сразу сердце слезами и радостью наполняется. Все село собиралось под окнами. Бабы, так те, не стыдясь, ревели. Пронимало и меня. Да и как не проймет, если музыка в самое сердце проходит.
Старик покачал головой и вдруг уставился на Саньку.
— Ну, будет нутро-то из меня вытягивать! Иди, парень! Иди!
Не знал Санька, как дорого обходились деду такие воспоминания. После них по целой ночи не мог он смежить глаз. А наутро просыпался больным и разбитым.
Бывают в жизни такие отвратительные дни, когда с утра и до самого вечера преследуют сплошные неудачи. Началось с утра. Во время завтрака Санька уронил кружку с горячим чаем на колени. Ладно еще, чай успел поостыть, не ошпарил. Но ноги горели долго. В школе, на первом же уроке получил единицу за то, что во время диктанта заглянул в тетрадь соседа. После урока заторопился в коридор и, чтобы сократить путь, полез между партами. Но нечаянно зацепил рукавом чернильницу. Фиолетовый ручеек пробежал по парте через разложенную тетрадь Коськи Собакина, и расползся лужицей на скамейке. Братья тут же приперли Саньку к стене, но до драки дело не дошло. Ребята из общежития встали на защиту. Обозленные братья пригрозили рассчитаться потом.
Настроение было испорчено. Домой после уроков не хотелось, свернул к дому Игорька, узнать, почему он уже два дня не выходит на занятия.
Игорь лежал в постели с мокрой тряпицей на голове. Захворал.
Просидел у них почти до вечера. А когда засобирался уходить, вернулся с работы Аркадий Николаевич и заставил вместе с ним отужинать.
За столом разговаривали о разных разностях. Анна Прокопьевна угощала вареньем, расспрашивала о житье в интернате, а потом опять предложила, чтобы переходил жить обратно к ним. Санька не ответил ни да ни нет. Промолчал. И об этом больше не заговаривали.
К себе отправился затемно. Настроение хотя и улучшилось, но где-то в глубине души затаилось предчувствие чего-то нехорошего. Неужели еще что-то случится?
В полной темноте пришел в общежитие. Едва переступил порог, как увидел подвыпившего Кешкиного брата и вспомнил предостережение Леньки. Сам Кешка, подвернув под себя калачиком ноги, сидел на топчане и на его лице сияла нескрываемая злорадная усмешка.
Засовывая под топчан сумку, Санька краем глаз следил за длинной фигурой Семена, который, привалясь спиной к стене, держал в руках кожаные рукавицы и хлопал ими одна о другую, не спуская с Саньки осоловелых глаз.
Вот оно! — понял Санька. — Будет бить! Ну и пусть! Пусть!
Однако в глубине души рос протест. Ему совсем не хотелось оказаться с расхлестанным носом. Нет! Этого не будет! Он будет защищаться! Изо всех сил! Чего бы это не стоило!
Расстегнув шубу, прошел в угол, чтобы ее там повесить на гвоздик, но Семен перехватил на полпути, вцепился ручищей в воротник рубашки, передавил ее у шеи так, что трудно стало дышать.
— Ну, — приблизив свое лицо к Санькиному, прохрипел он.
В нос ударил запах винного перегара и табака.
— Понял? — заплетающимся языком прошипел Семен. — Еще не родился тот человек, кто наш род обидел!
И вдруг, отстранив Саньку на вытянутую руку, стал хлестать рукавицами по лицу. Хлопки, как выстрелы, отдавались в ушах. Санька попытался вывернуться, но не смог. Тогда, закипев злостью, он рванулся, увидел перед глазами побелевшую в суставах от напряжения руку Семена и впился в нее зубами.
Истошный вопль ударил в уши. Что-то теплое и соленое попало в рот. С трудом разомкнув судорожно стиснутые челюсти, Санька отпрыгнул к двери и замер в напряжении. Что делать дальше, он не знал. Ждал, как будут развиваться события.
Зажав руку между колен, Семен перегнулся пополам и охая завертелся по комнате.
— Звереныш! — Вдруг, распрямившись, заорал он. — Убью!
Санька знал, что бежать бесполезно, догонит. Надо было что-то придумывать. Может, на кухне взять железную кочергу, которой бабка Аграфена шурует в печи? Но в этот момент распахнулась дверь, кто-то оттолкнул Саньку в угол и стал между ним и Семеном.
— Не смей! — Санька узнал голос деда Ильи. — Не трожь!
Семен, обмякнув, попятился и сел на топчан.
— Эх, ты! — кричал дед. — Не стыдно, с мальчишкой связался! Большая Федора!