— Там. У нас свой дом. Только я все равно у бабки жить буду!
Санька не стал докучать новыми вопросами — чего это Натолька сердится? Может думает, что я хочу здесь остаться? Как бы не так! Жить с такой вреднючей бабкой? Вон как сердито косит на него глазами.
Погремев умывальником в углу у печи, дед вытер руки расшитым красными петухами холстяным полотенцем и попросил бабку:
— Позвала бы Трофима. Как-никак привез, намерзся. Угостить бы.
Бабка швырнула миску с нарезанным хлебом на середину стола и, зло поджав губы, ехидно пропела:
— А на что он тебе? Ай у него своей семьи нет? Неча мужика от дома отваживать!
— Вот те на! — изумился дед. — Так уж и отважил!
Бабка отвернулась и полезла в шкафчик.
Дед, насупившись, кашлянул в кулак, опустился на чурбак и потянулся к стоящей на окне бутыли с мутной белесой жидкостью. Ловко выдернул из горлышка выструганную из деревяшки пробку, налил в порожнюю кружку и строго глянул на женщин:
— Вам налить?
Бабка сердито отмахнулась, а Санькина мать виновато сказала:
— Не надо, тятя.
— Ну, дело ваше, — прогудел дед. — Было бы предложено. Мне больше достанется.
Он перекрестился и весело поглядел на Саньку.
— Ну, за ваш приезд!
Дед пил крупными глотками и на шее у него двигался вверх-вниз, вверх-вниз большой кадык. Опорожнив кружку, отставил ее в сторону и, втянув голову в плечи, большим рыжим ногтем стал ковырять луковицу. Когда она сочно захрустела у него в зубах, все, точно вспомнив, зачем сели за стол, потянулись за хлебом.
Ночью Саньке приснился страшный сон. Будто скачет он на неоседланной лошади. Скачет быстро. А лошадь вертит головой, поджимает уши и то и дело норовит куснуть Саньку за голую коленку огромными рыжими зубами. От страха заходится сердце, Санька съеживается, подтягивает к животу ноги, в уши ударяет резкий лошадиный храп. Становится совсем страшно, Санька просыпается и некоторое время лежит, боясь вздохнуть, не понимая, где находится. А храп не прекращается. С оглушающим треском давит на голову. Хоть плачь. Жутко!
Но неожиданно храп прекратился, словно захлебнулся. И готовый было закричать Санька вдруг вспомнил. Да ведь это дед, а никакая там не лошадь с большущими зубами.
Приподнявшись на локтях, ничего не увидел. В комнате царил густой черный мрак. Только сквозь щели неплотно прикрытой кухонной двери пробивался слабенький рыжий свет. Оттуда же доносились голоса матери и бабки. Они то начинали говорить громко, то затихали почти до шепота.
— Это не твоя забота! — спорила о чем-то бабка. — Да и поучать меня еще молода! Как хочешь, только нехристем его отсюда не выпущу!
— Но, мама, ты не знаешь Федора. Он добрый, очень хороший человек, а этого мне никогда не простит.
— Простит! — нараспев проговорила бабка. — Куда он денется? Да и чего это может он сделать?
— Тебе ничего, а мне с ним век жить.
— Ну и живи, коли мил. Я с этим давно уж смирилась. Только душу мальца спасать надо. Иначе не внук он мне! Видеть его не желаю.
Санька лежал не шелохнувшись. Чего это бабка привязалась к матери, что ей надо? Спасение какое-то выдумала. Только от кого и зачем надо спасать его, Саньку?
Некоторое время молчали. Слышалось шарканье подошв о пол и скрипение половиц.
— Простудить можно, — наконец вяло возразила мать.
— Это в купели-то? — ужаснулась бабка. — Да ты в своем уме, баба! Одумайся, Татьяна! Не гневи Всевышнего! Грех на душу не бери!
И опять тихий, покорный голос матери:
— Ну, что же. Пусть будет по-вашему.
От возмущения, что мать все-таки согласилась, Санька чуть не закричал. Не нужны ему никакие купели! Пусть берет их себе бабка, раз уж ей они так понадобились. Только что толку кричать? Бабка вон какая упрямая, ее ни за что не перекричишь. Надо просто убежать и где-нибудь спрятаться.
— Давно бы так, — довольно проговорила бабка. — А то заладила: Федор, Федор! Ну и пусть Федор! Мне-то что!
С присвистом дышал дед. Из кухни доносилось глухое потрескивание горящих в русской печи дров.
Тараща глаза в темноту, Санька силился вспомнить, где это слышал слово «купель»? Но вспомнить не мог. Он и не знал, что это такое. Потому-то оно и пугало его. И так захотелось, чтобы сюда, вот прямо сейчас, приехал отец. Уж он-то не уступил бы упрямой бабке. Нахмурил бы брови и сказал: нечего командовать — и точка! Что-то он сейчас там делает один? Наверное, на работу собирается, в правление, а потом поедет на гору, где валят лес. Ух, как здорово грохаются там на землю толстенные сосны! А он не боится, потому что вообще ничего не боится. А если и возит с собой ружье, так для того, чтобы подстрелить по дороге какую-нибудь дичь.