А Санька в благодарность за то, что она избавила людей от стужи, подойдет к Марье Моревне, поклонится низко, как царевич, и скажет… Что же он скажет? В сказках вон как все складно. Надо и здесь придумать такое, чтобы тоже здорово было.
Но лес кончился и кошовка покатила по ровному гладкому полю. Ох, как не любил Санька такие вот чистенькие, будто отутюженные, места. Скучно на них, голо. Торчат кое-где чахлые одинокие кусточки и больше не на чем остановиться глазу.
Вдруг Красавчик замедлил бег, застриг ушами, и почудилось Саньке, будто откуда-то издалека донесся протяжный, тоскливый стон. Красавчик сменил бег на шаг и косился куда-то влево, шумно вдыхая воздух.
«С чего бы это он?» — подумал Санька и снова услышал непонятный звук. Еще ни о чем не догадываясь, отвернул воротник и поднял ухо шапки. Прислушался и похолодел. Слева, от виднеющегося черной полосой леса, летел ни с чем не сравнимый, заунывный, леденящий сердце волчий вой.
Не доводилось Саньке встречаться с волками, но рассказов о них наслушался вдоволь. Страшных рассказов.
Красавчик остановился, зафыркал, заметался на узкой, пробитой в глубоком снегу, дороге, стал пятиться.
Привстав в кошовке, Санька вгляделся и охнул. Там, в стороне, у самой опушки леса, двигались темные точки.
— Папка! — закричал Санька. — Папка! Во-олки!
Отец, казалось, и не спал. Он поднялся на колени, всмотрелся в ту сторону, куда указывал Санька, и приказал:
— Гони! Сейчас будет поворот направо, к заимке. Туда!
Вцепившись в вожжи обеими руками, Санька рванул их и Красавчик сразу перестал метаться, дернул санки так, что ездоки чуть не вылетели из них, и понес. Комья снега из-под копыт полетели в лицо и запорошили глаза. Санька вглядывался вперед, боясь пропустить поворот. И в тот момент, когда он уже готовился натянуть правый повод, почувствовал на своих руках жесткие, словно каменные руки отца, до боли сдавившие его пальцы.
Красавчик взмыл на дыбы. Мгновение стоял на месте, готовый опрокинуться на спину, и, заржав, рванулся еще быстрее. Только теперь Санька оглянулся и будто сфотографировал увиденное. В кошовке боком к нему сидел на коленях отец и спокойно загонял в стволы блеснувшие в свете луны патроны. Его лицо было обращено к лесу, а там, оторвавшись от черной полосы, катились темные клубочки — волчья стая. Саньке стало страшно. Мелькнула мысль — все! Пропали! Надо немедля что-то предпринимать, только бы не сидеть без движения. Самообладание вернул строгий голос отца:
— Не вертись! Следи за дорогой! И что бы ни случилось, не останавливай коня! Даже если вывалюсь я. Понял!
Последние слова он произнес резко и враждебно. Саньку от них всего передернуло. Таким тоном отец еще никогда не разговаривал.
— Понял! — повторил отец.
— Папка! — закричал Санька, готовый разреветься. Но в этот момент санки тряхнуло, острой болью обожгло прикушенный язык. И эта физическая боль заглушила страх. Санька понял, что если он не будет следить за дорогой и перестанет подгонять Красавчика, то волки и на самом деле их настигнут. Но, что же отец? Почему он не стреляет? А может, он уже вывалился, вон ведь как тряхнуло!
Обжигаемый беспокойством, Санька оглянулся.
Совсем недалеко, метрах в десяти от саней, серой тенью катился первый клубок. За ним следило дуло ружья. И, когда у Саньки готов был вырваться крик, — сверкнула вспышка и грохнул первый выстрел.
— Но! — словно подстегнутый выстрелом, закричал Санька, но его крик утонул в громе нового выстрела.
Несколько секунд было тихо, если не считать топота копыт, скрипа саней и повизгивания волчьей стаи. Потом щелкнуло переламываемое в затворе ружье, звякнули выброшенные гильзы, и новые выстрелы грохнули в ночь.
Кошовка скользнула вниз, в приречные заросли, и понеслась, будто по коридору, между двух стен заиндевелых кустов черемошника. До заимки оставалось теперь рукой подать. Главное, хватило бы у отца патронов.
Санька напрягался изо всех сил, так и подался всем телом вперед. Этим, казалось ему, он помогает коню. И тут впереди появились огни. Кто-то стоял у ворот зимовья и размахивал факелами.
Красавчик хрипло заржал, птицей промчался во двор и, тяжело дыша, резко остановился у крыльца. От его взмокшей спины и боков валил пар.
— Федор Федорович! — услышал Санька знакомый голос бригадира лесорубов. — Да как же это ты? Да нешто ездят в такую пору ночами? Ах, ты, отчаянная головушка!
— Бывает, — неопределенно ответил отец и, перебросив ноги через борт кошовки, спрыгнул на снег.