У крыльца, обметая с пимов снег, отец взглянул на Саньку и нахлобучил ему на глаза шапку.
— Вот мы и дома.
Санька радостно улыбнулся и решил, что сейчас самое время договориться об охоте. Обещал же.
— Папка, а когда пойдем в тайгу?
— В тайгу? — отец подумал и усмехнулся. — А после вчерашнего не страшно?
— Так то ночью. А днем кого бояться?
— Ну, тогда хоть завтра.
— Ура! — закричал Санька и запрыгал по двору. — Ура! — еще громче завопил он и ринулся к двери.
В избе стоял пряный, ни с чем не сравнимый запах печеного хлеба. Накрытая полотенцем на столе отпаривалась горка печенья. С раскрасневшимся от жара лицом у шестка хлопотала мать. Ее руки были в муке, на ладонях налипло тесто.
Саньке нравилась предпраздничная суета. В такие дни можно полакомиться чем-нибудь вкусным. Особенно пооблизывать чашки из-под варенья. К тому же изрядно надоело однообразное варево бабки Аграфены.
— Что это с вами сегодня? — вытирая фартуком вспотевший лоб, спросила мать. — С таким разбойным шумом врываетесь в избу?
— А мы и есть разбойники! — смеясь, ответил отец. — К тому же, голодные разбойники.
— Точно! — подтвердил Санька и, сделав из пальцев пистолет, наставил на мать. — Давай пирожков!
— А ухватом не хотите? По спине? — шутливо ответила мать, но вдруг посерьезнела и спросила: — Где это вы так долго? Я беспокоилась. Ждала вас еще вчера вечером.
— А где нам быть? Значит, вчера не успели. Вот и вся история, — раздеваясь, отозвался отец и поглядел на Саньку.
Санька съежился, покраснел от смущения, но отца поддержал.
— Ага. Там, в конторе, как это? Пришлось выступать.
— Уж не тебе ли? — опять усмехнулась мать.
И снова покраснел Санька. Так неловко все это получалось. Но что-то надо и говорить.
— А я еще не умею выступать.
— Научишься! — поддержал его отец и положил на плечо руку. — У тебя еще вся жизнь впереди.
— Мойте скорее руки, голодные разбойники, — сказала мать. — Да садитесь за стол.
Стали плескаться у умывальника. А тайна не давала покоя. Оба чувствовали себя виноватыми друг перед другом.
— Эх, хе, хе! — вздохнул отец, вытирая полотенцем руки. Потом сел за стол и позвал жену. — Слушай, Таня. Как бы это тебе объяснить. В общем, придумали мы про собрание.
У Саньки так и замерло сердце. А отец уже рассказывал о ночном приключении, стараясь представить дело так, будто ничего особенного и не было. Просто на краю поляны увидели пару волков, ну и свернули к заимке. Собственно, даже и не свернули — Красавчик заупрямился. Правда, пришлось для острастки немного пострелять. Вот и все. Дело пустяковое и рассказал он ей об этом потому, что случай занятный.
Но провести мать оказалось не так-то просто. Санька видел, как ее лицо побледнело, и она, чтобы не упасть, ухватилась за кромку стола. Отец обнял ее за плечи.
— Ну, вот! Знал бы — не стал рассказывать! — и поглядел на Саньку: гляди, мол, что получилось.
Санька потупился. Теперь он понял, чего опасался отец. И все равно он был доволен. Неладно вышло, зато честно.
Хорошее изобретение когда-то сделали люди — лыжи. Сибирские охотники натянули на них шкуру с ног лося, ворсом назад, и лыжи стали еще лучше. На любую гору без палок взбирайся, не соскользнешь — ворс не пустит. Зато под уклон сами несут, не удержишь, только ветер в ушах свистит. Знай не зевай, не то врежешься в дерево и костей не соберешь.
Хрустит под лыжами снежок. Кружатся, поблескивая на солнце, мелкие колючие кристаллики льда. Лицо не чувствует их уколов, лишь глаза. Приходится идти сощурясь.
Морозно, а Саньке жарко. Ходко идет отец, надо поспешать, иначе отстанешь. А тут вокруг такие сказочные места, так бы и стоял да любовался.
Никнут под снежными шапками ветви сосен. Топорщится из-под них хвоя. Между деревьями просматривается белая даль с голубыми и синими тенями в ложбинах. В синем небе висят замороженные холодом неподвижные, ослепительно-белые облака. И вокруг дремучая тишина.
— Устал? — спрашивает не оборачиваясь отец.
Санька прибавляет шагу, бодро отвечает:
— Нет! Красиво больно. Поглядеть охота.
— Это что! Сейчас не такое увидишь! Вот только на седловину выберемся.
И правда. На перевале отец остановился и, раскинув руки, крикнул:
— Эге-гей!
Эхо прокатилось по низине и, возвратившись, повторило отцовым голосом:
— Ей-ей-ей!
— Ух, ты! — вырвалось у Саньки.
Прямо перед ними, у самых ног, курился безлесый крутой спуск в широкий лог. Лог густо зарос деревьями и кустарником. Противоположный его склон как шубой укутан сосняком и заканчивается острым скалистым пиком. А дальше, сверкая серебром, уходят вдаль тупые и острые, горбатые и зазубренные волны гор, до самой тувинской границы. Весь мир под тобой! Вся вселенная!