— Молодчага! — сдержанно похвалил Натолька. — Ты, вот что. Поживешь здесь, у нас, пообвыкнешь — настоящим парнем станешь! Точно!
— А я разве не настоящий?
— Ясно, нет. Бабка на тебя кричит, а ты, как дворняжка. Хвост подожмешь и молчишь. Огрызнулся бы, что ли.
— Нехорошо как-то…
— Эх, чучело! Своя ведь бабка. Простит. Если даже и по затылку съездит, все равно своя. Потом еще больше любить будет.
«Как бы не так!» — подумал Санька, но спорить с братом не стал. Его не переспоришь. Такой же как и бабка, упрямый.
В крольчатне прохладно. Горьковато-кислый запах щекотал ноздри. Сквозь полузамерзшие оконные стекла едва пробивался сумеречный свет. Понемногу, когда глаза свыклись с темнотой, стали проступать вдоль стен клетки, в которых серыми клубками перекатывались большеглазые кролики.
— Жрать хотят! — определил Натолька. — Ишь, выставились. Пора кормить.
У входа зеленела гора веток. Натолька подхватил охапку и потащил к клеткам. Кролики заволновались, запрыгали.
— Знают меня! — заулыбался Натолька. — Каждый день кормлю. Привыкли. К тебе ни за что не пойдут, а ко мне любой. Не веришь?
Подбежав к клетке, он открыл дверцу, просунул в нее руку. Кролик проворно обнюхал пальцы и недоверчиво отстранился, когда рука потянулась к ушам.
— Ну, чего трусишь! Не съем! — проворчал Натолька и выволок кролика за длинные уши. — Видал? Здоровый! Килограммов десять будет!
То, что кролик весит десять килограммов, Натолька приврал и можно было ему возразить, но Саньку беспокоило другое. Он глядел на кроличьи уши, и ему было жалко кролика — а вдруг уши не выдержат и оборвутся?
— Натоль, — попросил Санька. — Не надо. Ему больно.
— Много ты понимаешь! — пренебрежительно усмехнулся Натолька. — Их только так и берут. А ты лучше не развешивай нюни, а бери кружку да налей в корытца воды.
Вскоре в крольчатне появился длинный, худой дядька. Крупные веки делали его лицо полусонным, усталым. Островерхая шапка с гладким мехом удлиняла его и без того долговязую фигуру. Расставив ноги, дядька остановился у порога и жестким бабьим голосом позвал:
— Ты, что ль, Натолька? А это кто? Братан? А-а. Это, должно быть, хорошо, братан! У меня не было. Не знаю. У меня сестры.
Дядька улыбнулся и занялся чисткой клеток. Движения его были медленными, вялыми, будто работал он через силу. Санька опасливо на него косился — не прогнал бы — и старался изо всех сил. Бегал с кружкой от бочонка к клеткам и обратно, как заводной. Дядька перестал чистить и вяло проговорил:
— Постой! Как тебя? Братан! Этак не годится. Запнешься и того…
— Не запнусь, — весело ответил Синька и зачерпнул из кадушки.
— Ну, гляди! А то день длинный. Успеем.
За работой время бежало незаметно. Над лесом вынырнуло солнце и осветило мерзлые окна. В крольчатне стало светлее. Сквозь проталины в стеклах в комнату пробивались яркие лучики. В них танцевали веселые пылинки.
Закончив свое дело, Санька присел на пустую клетку и стал ждать, когда освободится Натолька. Но тот не торопился. Так же, как и дядька, медленно переходил от клетки к клетке, засовывал пучки прутьев и шел дальше.
Но вот, пошуровав в последней клетке, дядька вытер о штаны руки и улыбнулся:
— Ай да мы, спасибо нам! Так, что ли, робята? А теперь чего? Чайку, мобыть, попьем?
Пошарив по карманам, дядька достал спички и запалил в сложенной из кирпичей печурке подсунутую под дрова бересту. Огонек сначала затеплился на кончике берестинки, потом, осмелев, перекинулся вширь и засверкал, зашумел, облизывая смолистые полешки яркими летучими языками.
Тем временем Натолька зачерпнул грязным, закопченным чайником из бочки, сдвинул лежащий на печке кирпич и поставил на дыру чайник… У дядьки в руках появилась начатая пачка чая. Отсыпав в грязную ладонь немного заварки, дядька ссыпал ее в чайник и снова вытер руки о штаны. Санька поморщился. Нет, пить такой чай он не сможет. Лучше у бабки. А здесь даже жестяные кружки, наверное, никогда не мылись. Ишь, какие черные, будто сделаны из копоти.
— А мы не захотели, — пролепетал Санька. — Мы пойдем.
— Как не захотели? — удивился дядька и пожал плечами. — Ну, дело ваше. А я что? Я дважды не зову. Я уж так, того… — и принялся шуровать в печурке.
Натолька сверкнул глазами, шмыгнул носом и шагнул к двери.
— Спрашивали тебя! — зашипел он на улице. — У дядьки Кузи чай — во! А ты — не захотели! Молчал бы уж или катился один. А то, мы!