очающие душок, масляные пробнички духов, огрызочки карандашей и любимых помад, которые нужно было дозаказать. В ее лице бесприютный городской сетевой маркетинг нашел наконец-то своего постоянного, благодарного клиента. Санька с раздражением думал, что уже к полудню косметика у нее поплывет. Тушь посыплется, как сажа, попадет в глаза и те сильно покраснеют, помада выползет за дозволенные пределы и кровавыми ручейками потечет по мелким трещинкам кожи – за пределы губ, а пот ярко и блестяще проступит сквозь жирный слой тонального крема. Он недовольно косился на ее утренние манипуляции по наведению сомнительной красоты. И молчал. Молча собирался в колледж, чистил туфли, кроссовки, полусапожки – в зависимости от времени года. И так же молча за своими занятиями отсиживался в комнате по вечерам. Вечерами мать обычно готовила что-то примитивное на завтра, гремела посудой, хлюпала водой, шаркала стертыми тапочками и громко, в голос смеялась над веселящими разнообразными ток-шоу. Санька на дух не переваривал телевизор. И вообще не понимал даже, для кого делается весь этот информационный мусор, да еще за такие «бешеные» деньги. Со вздохом признавал – для таких, как его мама. Посредственных, скучных, бесталанных, простых, как пять копеек, людей…. Становилось тоскливо. У Санька был новенький, довольно хороший ноутбук. Мать купила ему на шестнадцатилетние. Заработала, скопила. Он знал, что это было нелегко. Он был благодарен. Его мать - человек добрый. Даже слишком, и вообще хороший, только…. Он и сам на знал, что. Он старался не думать об этом. Вообще-то, какой бы то ни было другой родни у него не было. Конец теплого апреля обозначился желтыми разводами на краях вкусного цвета, кофейно-коричневых, густых лужиц. Дорога у их старого трехэтажного дома, с пахнущими тремя поколениями жильцов, подъездами, была - песчаная неровная грунтовка. Наблюдательный Санька знал, что эти яркие желтые разводы – сосновая пыльца, принесенная в их двор ветром из близко расположенного лесного массива. Санька упорно смотрел на дорогу. Он берег новые кроссовки и джинсы, думая о том, как бы не заляпаться и попасть в новый, до последнего закоулка выложенный тротуарной плиткой, район, чистым и красивым. В этот широко раскинувшийся на месте бывшего куска леса, жилой массив недавно переехал Ромка, Санькин друг по школе искусств. Роман был на пару лет младше, но это им не мешало. Санька, видевший цель, но не замечавший препятствий, учился и у него. Роман был отнюдь не избалован, несмотря на обилие трепетной родни. По Санькиным меркам, Роман вообще был какой-то миллионер. У него был отличный отец и моложавая мама, пара дядь и теть, куча двоюродных сестер-братьев. И еще два комплекта бабушек и дедушек в нагрузку. Живых, мало того, активных и работящих. Роман уродился одаренным мальчишкой. Трудолюбие ему уже привили. Порой, от усердия, он надувал свои и без того полные, большие губы. Впрочем, на его молодом, белом и чистом лице, это смотрелось гармонично. Волосы у него были русые, жесткие, стрижка чуть удлинённая и за лезущую, во время выступлений, в глаза челку, его ругали. Обычно он мало говорил и редко улыбался. Но это было неважно. Он был из тех, кто будет удачлив в жизни, успешен и востребован. Санька это чувствовал нутром. Санька не навязывался к нему нарочно. Они сошлись легко и с обоюдным интересом, еще год назад, когда преподаватель смело поставил их играть дуэтом. Санька пыхтел, как паровоз, умирая от желания не отстать от уверенного исполнителя и ничего не испортить. Санька получал от этого процесса острое, на грани боли, удовольствие. Репетиции, волнение перед выступлением, зрительный зал... Музыку, идущую из глубин деревянного прохладного лакированного инструмента он впитывал кровью, костным мозгом, лимфой. Он сотни раз прослушивал записанные на телефонный диктофон во время школьных концертов, Ромины исполнения. Он прочувствовал, пропел про себя каждую нотку, каждую паузу, каждый вздох. Восхищался и тонул в изысканной, динамичной и плавной, довольно современной музыке, исполняемой на древнем, тонком инструменте. На пиковых моментах у него прыгало сердце и шевелились волоски на теле. И ему казалось – что он сам так непременно сумеет, должен суметь… Санька был хорош тем, что умел тихо и лихо сам себя брать на «слабо». И в кого только у него было это стремление к успеху? Уж точно он пошел не в мать, которая долгие годы не разгибая спины работала… впрочем, неважно. Санька еще не знал, что это его свойство станет локомотивом, вечно тянущим за собой перемены в жизни, как плохие, так и хорошие. И что оно и есть – главное в нем. Он осмотрелся, неподвижно стоя на краю остановки. Подошла неповоротливая «9 ка». Он постоял, задумчиво глазея на то, как из автобуса выходят люди и как закрываются двери. Затем повернул налево, в сторону пешеходного перехода. До Роминого дома было близко – если идти пешком через старые сады. Он решил прогуляться, уж больно тепло и нежно грело весеннее солнце. Узкие тропиночки под нависающими тяжелыми, сырыми ветвями. В садах гуляли с собаками и колясками. По ним носились бегуны. Но все мелькали где-то в стороне, мимо. От этого было хорошо. Остро и мятно пахло мокрой травой и землею, громко щебетали неведомые счастливые птицы. Санька непроизвольно улыбался, поправляя на спине неудобный в носке, жесткий чехол. Ему было хорошо на природе. Он заработает и купит себе дачу. Хотя нет, лучше сразу загородный дом. Он уже явственно представлял его – узкий, красного кирпича, двухэтажный. Стоящий прямо на траве, между высоченных груш и яблонь. Так, чтобы близко и ветви лезут прямо в окно комнаты… -О, Саша, проходи скорее! Мама Ромки была милой и маленькой, бледной и темноволосой. Теплой, приятно пахнущей. С чуть загнутым к верхней губе кончиком маленького носа, точно у восточной танцовщицы. На лице – минимум макияжа, чистые и ясные глаза, без грубой тени усталости под ними. -Ты что, тоже приволок с собой свою "невесту"? – возмутилась она, увидев на Санькиной спине черный футляр. -На улице стоит такая хорошая погода, а вы…. -Мам, ну вот почему всегда все не так?! –зычно крикнул из комнаты Рома. -Занимаешься – плохо! Надо больше гулять. Гуляешь долго – тоже не то! Ромина мама молча всплеснула руками. Санька, разуваясь у порога, улыбнулся. Этот сдержанный, аккуратный жест – как добродушный финал вечного спора. Мило, мягко, так по-женски. -Ну, и как оно? – спросил Санька, когда Роман наконец-то выполз ему навстречу. Рома мелко и яростно закивал. Глаза его вспыхнули изумрудами, челка упала на лоб. -Идем. В комнате у Романа пахло новой мебелью. Санька все ждал – когда же этот запах новизны уйдет. Уже пол года, как их семья здесь живет, а пахнет у них все так же. Точно в мебельном магазине. Это было классно. В их квартире Санька и сам чувствовал себя новым. -Покажи медиатор, - потребовал Санька. Рома достал кошелек и вытащил из-за сеточки с разноцветными картами маленький белесый кусочек пластика. Санька с медиатором в руке, присел в кресло, Роман – на крутящийся компьютерный стул, рядом. Санька внимательно рассмотрел тонко нанесенный черным логотип известной зарубежной группы. -И что, правда поймал? - он вскинул глаза. -Да я в трех метрах от сцены стоял. Конечно. -Хм…Ну а вообще – как? Рома снова эмоционально кивнул. Потом улыбнулся и протянул руку. -Давай. Нечего на него пялиться. Просто медиатор. Они их после каждой песни швыряют в толпу. -Да уж точно… Рома держал эмоции в себе и не желал выплескивать их. Санька это чувствовал и потому не приставал больше с расспросами. Накопленная атомная энергия жарко выливалась из Романа через его музыку. Он играл почти весь вечер, до чернильной густоты за окнами. И у Саньки топали по телу маршем толстоногие мурашки, доводя его до изнеможения. Вместе у них получалось – больше. Громче и адреналинистее. Оба вспотели до мокрых волос и пятен на одежде, и согнулись. И за сутулые спины им бы уже прилетело, знали оба, но не помнили сейчас. Музыка взрывала им головы. И била, и щекотала подмышки. Каждое воспоминание и каждый момент реальности казались гораздо ярче и значительнее, эпичнее. Стоило лишь только кратко подумать о чем-то таком под этим льющимся наружу, разноцветным водопадом точных, острых, живых, издаваемых ими самими звуков. Они смотрели глаза в глаза, близко и смело, и удивленно радовались– что вот оно! Оно самое, важное и нужное им обоим, одинаково ценное! Санька ошибался иногда, он сполз на самый край кресла, рискуя упасть, и захлебывался, сжимая струны до онемения пальцев, злился на себя и нервничал. Роман не торопил. Он тянулся к нему, азартно смотрел зелеными болотными глазами, сильно вытягивая тонкую шею, напрягая свои собственные жилы, точно струны. В эти моменты взаимопонимание их было полным. Они поддерживали друг друга и тянулись друг за другом, наслаждаясь творческим процессом и зная, что далеко не каждому дано познать это удовольствие. Санька еще не знал, что жизнь будет долго играть с ними, как с любимыми игрушками. Сводить и разводить, точно две половинки одного моста. Что творчество накрепко свяжет, и их судьбы переплетутся. И что присутствующий в нем прочный стержень будет необходим податливому Роману, как хребет. На котором будет держаться весь Ромкин, примущий с годами грозовую, опасную форму, живой и жутковатый талант. В девять вечера Ромина мама через