— Давай скорее, пока не разошёлся, — Крикнул Тео сверху. — Не хочу мокнуть.
На уровне третьего этажа почти напротив пожарной лестницы один из оконных проёмов располагался так, что можно было без особого риска перешагнуть на подоконник.
— Давай руку! — Тео затянул Риту внутрь.
Вовремя: небеса разверзлись, как накануне всемирного потопа, и хлынуло так, словно потоки воды вознамерились смыть с лица земли и Санкт-Петербург, и его инфрафизического двойника.
— Наследник говорил про третий этаж, — Тео спрыгнул на пол, подняв пыль. — Мы как раз на нём.
Рита оглядела комнатёнку, в которой они оказались. Стены топорщились старой штукатуркой, сползавшей лохмотьями, пол был усеян обломками кирпичей и уродливой мебели из прессованных опилок вперемешку с другим, гораздо более неприглядным мусором. Должно быть, когда-то, ещё в доперестроечные времена, это был кабинет инженера или бухгалтера, а может, партийного руководителя или еще какой-нибудь бесполезной канцелярской крысы. Но за долгие годы тотальной разрухи, когда завод был закрыт, мародёры выгребли отсюда всё мало-мальски ценное, а любители экстремального туризма и охочие до адреналина школьники уничтожили то, до чего не добрались первые.
— Ещё раз: Чашу невозможно сделать невидимой или превратить во что-либо, — произнёс Тео с видом опытного инструктора-спелеолога, которому поручили зелёного дилетанта. — Чаша — слишком могучий артефакт, её энергия за считанные минуты разрушит любую маскировку. Поэтому скорее всего Чашу сунули в мусорную кучу и прикрыли сверху каким-нибудь тряпьём.
Звучало не очень-то симпатично.
— И выставили охрану, — добавила Рита. — Во всяком случае, я на их месте позаботилась бы об этом.
— А вот это вряд ли, — не согласился Тео, методично исследуя помещение от пола до потолка. — Резидент инфрамира узнает своих соотечественников в два счёта. В специальных очках — таких, как у тебя, на это способен вообще любой. К тому же, если тут будут строем ходить всякие подозрительные личности, это привлечёт ненужное внимание. А организаторы всей этой авантюры вряд ли желают, чтобы их разоблачили.
— Не понимаю, — недоуменно продолжала Рита, — Оставить Чашу здесь практически у всех на виду — по мне, так это несусветная глупость. Эта заброшка, конечно, не самое людное место в городе, но тайник из неё так себе. Любопытных хватает. Что, если Чашу найдут, — она похолодела от пронзившей её мысли, — или уже нашли?
Стоя на коленях, её напарник деловито ощупывал остатки сломанного письменного стола. В одном из выдвижных ящиков обнаружилась мумифицированная мышь, но Тео и бровью не повёл.
— Не исключено, что на это и сделан расчёт, — хмуро отозвался он, не поднимаясь с колен. — И «случайная находка» — часть их плана.
— Слишком странный план.
— Здесь я с тобой соглашусь, — кивнул Тео. — Тем более, не стоить медлить.
Они вышли в коридор — мрачный, узкий и такой длинный, что оба его конца терялись в темноте. Стояла зловещая тишина, для пущей убедительности приправленная монотонным шумом дождя.
— Ну что, ты сюда, я — туда? — деланно бодрым голосом предложила Рита, в глубине души надеясь, что Тео не согласится.
— Да, придётся разделиться, так будет быстрее, — с видимым сожалением отозвался Тео. — Смотри в оба! Чаша сильно «фонит», сквозь очки она будет выглядеть примерно как я.
Рита покосилась на своего спутника. В коридорном полумраке алые сполохи ауры светились особенно ярко.
— А если я наткнусь на кого-нибудь из ваших? — осведомилась она. — Чашу же ищем не мы одни. Притвориться дурочкой не выйдет: меня ведь считают причастной к событиям с Чашей. Даже арестовать пытались.
Тео на пару секунд прикрыл глаза, глубоко втянул воздух.
— Кроме нас здесь никого. Но это может измениться в любой момент. Давай ты возьмёшь на себя левую сторону, а я правую. Чтобы оставаться в поле зрения друг у друга.
— Ладно, не будем терять времени, — Рита двинулась к ближайшей двери — точнее, к дверному проёму. Сама дверь, сорванная с петель, давным-давно валялась на полу.
Тео кивнул и скрылся в комнате напротив.
Несмотря на гулявший повсюду сквозняк, пахло пылью, затхлостью, гнилью и отчаянием. Безрадостная атмосфера, пропитанная глубокой скорбью по прекрасному, великому и горячо любимому, а ныне безвозвратно утраченному, невольно затягивала в пучину уныния, заражая такими же безрадостными мыслями. Словно поколения тех, кто с весёлыми песнями строил светлое будущее, всем сердцем искренне веря в его утопичное совершенство, сейчас пытались докричаться до неё из небытия, раздирая глотки в беззвучном вопле.