Выбрать главу

Я рыдал молча, без единого звука и стона, пока не стал задыхаться, зажмурив глаза. Кричать вслух не хотелось, но где-то внутри я орал во все горло, истошно, горько, отчаянно. Слезы капали словно из крошечной лейки, даже странно, как может так много их литься. Словно где-то копились они все эти годы и сейчас, наконец, опрокинулись, полились через край.

♢

Какое-то время я прятался в темноте своей комнаты. Но мне очень нужны были ответы, хоть какая-то помощь, и я снова пошёл первым делом к нему, к Вану.

Увидев меня, он тут же прервал тренировку и вышел со мной в коридор с выражением легкой взволнованности, которое я редко видел. Брови сдвинуты, ни тени привычной усмешки.

– Вы стирали мне память? – вопрос прозвучал требовательней и эмоциональней, чем я собирался задать его.

– Нет, конечно, мы ничего не стирали, – ответил он серьезно, внимательно смотря на меня. Его голос был искренним, бережным, и я мог ощутить, что моё состояние и эмоции принимаются полностью – им даётся пространство легко, безусловно. От него почти осязаемо исходило тепло.

Я испытующе, надломленно посмотрел на него, а затем просто кивнул.

Он продолжал говорить, предложив мне присесть, но я отказался. Я не мог долго стоять на одном месте, не то что сидеть. Неподвижность была равноценна раскаленным углям под ногами.

– Всё, что ты забыл, ты забыл по воле собственной души. А мы лишь почувствовали, что ты готов переродиться, начать сначала уже в этой жизни, если дать возможность для роста знаний света и поддержку.

У меня не было ни единого сомнения, как и ни одного доказательства, что он говорит искренне. Правду.

– Хорошо, – сказал я хриплым голосом.

С минуту я тревожно молчал, прежде чем осмелился спросить наконец, ощущая себя уязвимо:

– Почему вы просто не послали меня в планетарную тюрьму?

– Причина поступков не в любви – боль души, никуда бы не исчезла, Санктиум. Даже если человек умирает, она будет на том же месте и даст о себе знать в следующих жизнях, пока человек не пройдёт урок, пока он не выберет исцелиться. Что-то не переосознает… не важно, сознательно или подсознательно. Твоя душа выбрала необычный путь. "Перерождение" уже в этой жизни. Кто мы такие, чтобы идти против выбора души, Любви?

Весь бледный, я рассеянно закивал и выскочил из коридора у зала так же быстро, как и ворвался в него, чтобы вновь вернуться в свою личную комнату. Она превратилась в берлогу, где я старался зализать рану, ходя кругами снова и снова. Моя внутренняя схватка с тенями прошлого продолжалась.

♢

Я долго размышлял о том, почему мне так тяжело. Старался дойти до корня боли. И в конце концов пришёл к одной ключевой эмоции, которая мешала мне успокоиться: неверие.

Я не мог поверить, что отец оставил меня погибать. Что он предал меня. Бросил. Я не верил в это до сих пор. От мысли об этом что-то падало в моей груди, я терял силу, ноги слабели, я готов был сдаться. А затем отчаянно, в агонии пытался отрицать, что это было правдой. После ум метался, старался найти оправдания и, не находя их, я снова чувствовал бессильное желание упасть и раствориться, главное – перестать это чувствовать. Перестать мучиться.

Я не мог поверить. И именно из-за этого моя боль наращивала тысячный по счету круг внутри. Единственное, что могло помочь мне остановиться, это принятие правды, от которой уже даже не хотелось плакать. На это не осталось сил. Принятие правды о том, что отец изменился, потерял себя настолько, что стал совершенно другим человеком и его боль затмила его любовь ко мне. Наверняка часть его души по-прежнему меня любила, но она была перекрыта мраком.

Принять.

Я вжал голову в плечи, согнувшись и опершись руками о стол, дал волю короткому беззвучному плачу. Вскоре обессиленно затих.

Прощение. Мне требовалось простить его. А простить возможно только из любви. К нему, к себе. Я же делаю это ради себя. Но чем больше я воскрешал любовь к нему, которая никуда не уходила, там, где-то в глубине меня, за слоем злобы, тем мне становилось вновь больнее и сложнее принять его поступки.

– Почему, почему… – я тяжело дышал, дрожал, будто пытаясь вынести боль физическую.

В конце концов прошло много лет. Слишком много, чтобы позволить этой боли и дальше тащить меня во мглу. Терзать меня. Я либо принимаю его, прощаю отца и живу, либо страдаю. А я больше не намерен страдать. Из любви и выбора себя. Я намерен жить.

– Я выбираю жить! – сказал я сначала тихо, а потом закричал, повторяя что есть мочи. – Я выбираю жизнь!