В сознании по-прежнему был туман, а все эмоции казались мне контрастными, слишком сильными; могли вдруг набегать, словно прилив, охватывая меня и унося с собой, как это сделала теперь внезапная разочарованность.
Поднявшись, я подошёл к стеклу у кровати, которое стало избирательно зеркальным, отображая лишь меня, а затем вдруг передумал и резко ретировался в ванную комнату, чтобы не показывать эмоций при незнакомой девушке.
Закрыв за собой дверь, я встретился глазами со своим отражением вновь. На меня смотрел погрустневшим взглядом молодой, на вид почти тридцатилетний, мужчина. Цвет глаз был непонятным, темно-серым, отливающий то болотным, то голубым, в зависимости от освещения. Что это вообще за цвет?
Коротко стриженные по бокам и немного более длинные сверху прямые, почти черные волосы. Одна из маленьких прядей была светло-серой. Седой? Тонкая голая полоска справа над ухом, ближе к затылку, вероятно, после раны. Тоже шрам? Или волосы там позже вырастут?
Что-то внутри меня оборвалось. Я ведь не знаю, кто я. И мне не важно, что я могу быть, кем захочу (как сказала та женщина сегодня утром). Я хотел бы знать, кто я такой и есть ли у меня родные люди.
Я хотел бы знать…
Мои руки задрожали от волнения, будто зачесались под уже ставшим тонким зеленоватым слоем, и я, едва не содрав его от отчаяния, принялся торопливо раздеваться.
Я стянул тунику через голову, снял свободные штаны, и предстал перед своим отражением обнаженным, тяжело дыша. Крепкие плечи были покрыты розовыми полосами свежих шрамов, жилистые тренированные руки – тоже, но меж ними вились штрихи и геометричные зигзаги темных красок, очевидно, въевшиеся под кожу ради украшения.
Одна татуировка на плече справа изображала звезды, запечатлев их на гладкой коже узором тонких, четких линий. Галактика цвета индиго струилась по плечу до локтя в виде ромба, переходя в чёрную дыру. В зависимости от освещения она меняла цвет от чёрного до фиолетового, а крупная звезда по центру слегка пульсировала люминесцентным светом в такт моему сердцебиению.
Ромб, россыпи холодных звезд, скопления планет напоминали мне маршруты странствий.
Грудь и мускулистый торс были красивыми, но ближе к правому боку тянулся длинный старый шрам, и я почувствовал нутром, как больно было мне тогда, хоть я и не мог понять и вспомнить отчего.
Я попробовал принять любую боевую стойку, представив, что мне сейчас предстоит драться, и тело послушно отозвалось. Ноги слегка согнулись, ладони сжались в кулаки. Я отступил от зеркала на шаг и сделал пару выпадов. Тело откликнулось положительно. Выглядело очень даже неплохо в зеркале, только вот резко заболел живот.
Я скривился и присел бессильно на круглый деревянный выступ, едва не начав задыхаться. Голова закружилась, и мне пришлось сидеть не шевелясь ещё минут пятнадцать, прежде чем я смог подняться и, иногда морщась, осторожно принять душ. Никто мне не сказал, позволено ли мне мочить участки тела, покрытые зелеными лекарствами. Но раз не сказали, значит нанесут ещё. Не мои проблемы…
♢
Когда я одевался в чистую одежду, то заметил цифры на ноге, сбоку, чуть выше голени.
"30.42.80" гласила надпись мелким шрифтом. Знал бы я, что это значит. Но по крайней мере это зацепка. По этим цифрам я однажды, может быть, смогу понять, кто я и откуда. Не для этого ли люди оставляют на своём теле татуировки? Чтобы не забыть о чем-то важном?
Настроение моё всё ещё было весьма паршивым. Я чувствовал себя слабым, а нервы – тонкими, словно тряпка, которая истончилась и может в любой момент надорваться.
– Ладно, – сказал я своему отражению, одергивая и грубо поправляя ворот свежей бежевой рубашки, которую нашел в шкафу ванной.
Хочу чёрную рубашку, что за дурацкий светлый цвет.
– Санктиум так Санктиум. Значит так меня теперь зовут. Уж лучше, чем номер в тюрьме.
Почему я думаю так много про тюрьму? Может, я там был?
Хмурясь, я с излишней силой отодвинул дверь и шагнул в комнату.
Той девушки, Лии, кажется, к счастью, уже не было. Только я один.
Пора разведать территорию, что это за центр.
Глубоко вздохнув и окинув прощальным взглядом свою палату, я вышел в коридор. Мой взор заполонили белые цвета и зелень жизнерадостных растений, тут и там минималистично украшавших стены. Людей не было. Я двинулся направо, к развилке коридоров, откуда доносился шум шагов и звуки приглушенной музыки [1], которая, наверное, должна была вводить меня в расслабленное состояние своей мелодичностью (чего она, конечно же, не делала. Я чувствовал себя скорее диким зверем, который должен был быть начеку, не расслабляться.)