— Отдам, — ответил мужчина, как показалось Саше, спокойно.
Саша взял бумажник левой рукой и сунул его за пазуху, за растянутое горло свитера.
— Теперь ключи от машины.
Мужчина выключил зажигание и подал ключи с брелком.
Саша не глядя бросил ключ в снег и лужи, вглубь дворика.
— За мной не ходи. Ключ вон ищи. А то еще машину украдут, — сказал Саша и побежал. Сразу влетел ногой в глубокую лужу, взметая ледяные брызги.
— Блядский род, что же вы тут развели! — выругался снова, очень весело.
«Молодец, сейчас вылетишь на освещенную улицу с «розочкой» в руке», — вспомнил вдруг, развернулся, бросил «розочку» в лужу.
Пересек людную улицу, стараясь изобразить быстрый шаг, а не заполошный бег, нырнул в дворик напротив, загадав, что он сквозной. И угадал.
Минут через десять, миновав несколько дворов, постоянно скользя по наледи, один раз замечательно навернувшись, но не задохнувшись еще от бега, Саша каким-то звериным чутьем понял, что его не ловят.
Снял шапочку свою и выбросил — на всякий случай. Если тот тип все-таки позвонил в милицию, в приметах наверняка шапочку назвал. По шапочке будут искать. Все остальное на нем самое обычное. Темная куртка, темные джинсы, ботинки темные.
«Или не темные? — Саша поднял ногу, разглядывая ботинок. — Сырые они». Достал портмоне, извлек толстую пачку денег, порылся еще — карточки какие-то, документов не было, и даже прав на вождение авто. Портмоне бросил в лужу, деньги положил в карман. Еле поместились.
Вскоре вышел к площади, там стоянка такси, помнил Саша. Народ на площади еще был — пьяный в основном. Люди толпились у ночных палаток. Саша шел через площадь, ясный и трезвый, к машинам такси, примеченным на той стороне.
Мимо медленно проехал милицейский «козелок». Водитель смотрел мимо Саши — на шумную молодежь, стоящую на тротуаре. Саша, чуть-чуть сбавив легкий шаг, пропустил «козелок» и спокойно пошел дальше. Даже не закурил. Каждый удар сердца был прям и честен, все было на своем месте, ни одна жилка не дрогнула.
Столько денег Саша никогда не держал в руках, и даже не догадывался, что люди могут носить такие суммы в кармане. Зачем, собственно? Они что, иногда ночами покупают себе… блин, что тут можно купить на них?… Спортивный велосипед можно, наверное…
Велосипеды себе покупают ночами? Ездят на такси в Санкт-Петербург, смотреть на белую ночь? Куда столько? Как их тратить?
Он поделил деньги на три части. Одну часть отнес Позику.
— Это общак, Позик, — сказал Саша. — Купи себе куртку и берцы — Нега велел. На остальные посылки ему отправляй. Пока не кончатся. Когда кончатся, — скажешь мне.
Позик был серьезен.
— Если будет что, — позовите меня, попросил он.
— Хорошо, — ответил Саша.
— Если не позовешь, я сам что-нибудь… сделаю.
— Я позову.
Другую часть решил матери отдать, но не все сразу, чтобы не пугать.
— Откуда? — спросила она радостно и чуть напуганно даже после получения малой толики ей причитающегося.
— Украл, — ответил Саша так искренне, что мама не поверила.
— Ну, правда?
— Сапоги тебе нужны, — сказал Саша, выходя из кухни. Он никогда не врал матери, и даже сейчас врать не хотел.
Остальные спрятал — не для себя, а так, на будущее. О том, что не для себя, — даже не думал, они не нужны ему были.
Отстегнул только одну хрустящую купюру, пошел купил водки, сразу три бутылки, и сигарет блок. Сроду один не пил, в пустой квартире.
«А сейчас выпью…» — Саша повеселевшими глазами смотрел на бутылку.
Нарезал себе огромный огурец соленый, сделал яичницу из трех яиц, сырную сосиску сварил. Сидел на кухне, ногой качал. Как будто что-то замечательно важное собирался сделать.
Он чувствовал, что все болевшее последнее время внутри — все перегорело. И теперь в этом месте ничего уже болеть не будет. Осталось только прижечь, чтоб присохло мертвой коркой.
И — прижег. Закусил огурцом, зажмурился довольно.
«Сейчас. Мне. Станет. Хорошо, — сказал себе. — И совсем спокойно».
Пожевал немного яичницы, сосиску вилкой раскромсал на неопрятные куски. И нежно — после второй рюмки — смотрел на эти куски и на остывающую глазунью, которой хотелось подмигнуть, и огурец звонко грыз, жмурясь. Теплело в головушке, и казалось, что еще и мягкий свет включили. Моргаешь удивленно, никак не можешь понять — где именно.
Всегда так кажется, что стало светлее, и если выпить еще раз, — станет еще ярче, еще жарче, еще веселей. И вот так тянешься от рюмки к рюмке за этим чувством, за этим мигающим светом, как за собственным хвостом, пока не закружишься совсем, не замутит дурнотную башку, не свалишься на бок. «Рано мне валиться», — сказал себе Саша после третьей, еще умея отметить, что если б он сказал эту фразу вслух, он уже притормозил бы слегка на нескольких буквах и на стыках слов, которые в состоянии даже легкого опьянения норовят развалиться, осыпаться, как слепленные старым пластилином.