***
Все тело горело, и Санни, сколько не старалась, была не в силах прекратить этот жар. Такое с ней однажды уже случалось — тогда она попала в силки Майя, и еле выжила. Выживет ли сейчас? Огонь будто выживал все: мысли, чувства, эмоции и даже память. Она с трудом могла понять, что вообще здесь делает и что от нее хотят целители в лимонных мантиях.
Она слышала их голоса, ей что-то кричали, мерцали вспышки заклинаний и кто-то готовился ее куда-то перевозить. Куда? Зачем? Санни не могла понять, что происходит, и лишь из последних сил цеплялась за сознание. Концентрации это требовало неимоверной, но, кажется, работало. Она уже обрадовалась, что сможет понять, что с ней происходит, когда от новой вспышки боли тело вдруг неестественно выгнулось, и сознание провалилось в черноту.
***
Кукарекал петух.
Солнце било прямо в глаза, будто Лакки забыла задёрнуть шторы. Это казалось странным — домовушка всегда очень старалась, и за пятнадцать прошедших лет Санни не помнила ни одного раза, когда она забыла хоть что-то. Несмело пошевелив рукой, она попыталась закрыть глаза от солнца, и дать себе возможность поспать ещё хоть пару минуточек.
Рука не болела. Вообще ничего не болело. Это было странно — в последнее время боль сопровождала Санни постоянно. Одна мысль, что ее нет, приносила огромное облегчение.
И тем не менее, что-то мешало. Что-то было неправильно.
Мысли ворочались в голове медленно и неторопливо, лишь через несколько минут Санни сообразила, что ее так беспокоило.
Боль мучила ее не просто так — это были схватки. Она была беременна и должна была родить третьего ребенка. Воспоминания всплывали какими-то огрызками. Она помнила, как во время осмотра начались схватки, как подслушала разговор между Рабастаном и целительницей и как заполняла документы на развод. Зато сразу стало понятно, почему в глаза светит солнце — наверняка она очнулась среди дня, когда больничный домовики уже давно раззанавесили все окна.
Вот только… почему она не помнила сам момент родов? Что с ребёнком? И Рабастан? Приходил ли он вообще? Едва она вспомнила о муже, как на душе сразу стало беспокойно и муторно.
А еще — еще больше захотелось увидеть ребенка, убедиться, что со здоровьем малыша все в порядке, подержать на руках и узнать наконец, мальчик это или девочка. До этого Рабастан упорно отказывался рассказывать ей пол ребенка, постоянно отшучиваясь. Да и целительницы, вместо того, чтобы однозначно ответить, несли какую-то околесицу.
Все это настораживало, а в сумме с внезапной потерей магии — еще и сильно пугало. И в такие моменты от безразличия мужа было особенно обидно. Ведь, в конце концов, это и его ребенок тоже, неужели Рабастан совсем о нем не беспокоится?
Неужели разлюбил её? Ведь видел уже, как ей плохо, как тяжело проходила беременность. Но раз за разом избегал разговора, да и эти приступы боли… И ведь всегда случались, когда Рабастана не было рядом! С каждым разом Санни все больше убеждалась, что причина именно в изменах и реакции браслета верности на них.
Раз за разом воскрешая в памяти, как все началось, Санни уже давно вспомнила тот вечер, когда Рабастан вдруг решил «доработать» браслеты. Она не возражала, удовлетворившись объяснением, что свойства будут «сюрпризом». У Санни даже дыхание перехватило от того, какой наивной и доверчивой она тогда была. Готова была полностью положиться на мужа, даже не потребовав схему изменений, не перепроверив расчеты.
Теперь же Санни подозревала, что изменения были направлены на сокрытие измен. Значит, Рабастан уже тогда все решил и последовательно шел к новой жизни. Неужели он полюбил другую?
Санни покусала губы, Вспоминаю, как он клялся ей в верности, как уверял её, что любит, что больше никто ему не нужен. Неужели все это было ложью? И дети. Себастиан и Ульрика, и третий, новорожденный малыш. Ведь в последний месяц Рабастан игнорировал не только ее, но и детей. Говорил, что дороже них у него никого нет… И при этом мог за день ни словом с детьми не перемолвиться.
Санни в отчаянии чуть не расплакалась, и, чтобы слезы всё-таки не потекли, наконец открыла глаза. Она была не в Мунго. Некрашеный деревянный потолок, деревянные же стены с весёленькими магловскими обоями. Она с недоумением оглядела комнату. Та представляла из себя рай старьевщика. Вещи, слишком страшненькие, чтобы называться антиквариатом, или хотя бы винтажем, теснились на каждом углу, и свободного пространства оставалось едва-едва, чтобы пройти от кровати до двери.